Сандро хотелось показать Бахчанову эти утесы, но ему предстояло дежурство в аптеке.
— Сандро Вартанович работает в качестве аптекарского ученика, — пояснил Кадушин.
Бахчанов обратил внимание спутников на пламя, вспыхнувшее внизу над обрывом. Похоже было, что там пастухи разводили огонь. Кадушин сказал, что это лекуневские аборигены вместе с пришлыми сванами и аджарцами долбят скалу на дороге Шимбебекова.
— Так поздно? — удивился Бахчанов.
Кадушин развел руками:
— Есть такие охотники. Да вон идет один из них.
— Это каменотес Абесалом, — сказал Сандро. — На днях я ставил ему банки. Здравствуй, Абесалом! Как твое здоровье? Кашель прешел?
Кивая головой, каменотес подошел к Сандро. Из-под черных длинных усов горца блеснула простодушная улыбка. Высокий, плечистый, с рваной медвежьей шкурой, служившей ему плащом, Абесалом производил впечатление настоящего силача. Вся его крепкая фигура, большие натруженные руки, обожженное солнцем горбоносое лицо с открытым прямым взглядом черных глаз выражали непосредственность натуры, большую физическую выносливость и вместе с тем природное благородство и мужество. Говорил он по-русски плохо, но Бахчанов сумел с ним объясниться после того, как Сандро познакомил их друг с другом.
Оказывается, Абесалом был тоже из "пришлых", родом из Вольной Сванетии. В долине Цхенис-Цхали, у отрогов Сванетского хребта, он имел каменную хижину — дарбаз, в котором день и ночь пылал очаг. Возле него сидела голодная семья и мечтала о хлебе насущном. Как избавиться от вечной нужды, поселившейся в дарбазе? И вот, помолившись высокочтимой иконе святых Квирика и Юлиты, а еще и святому Георгию, сваи со своими земляками, такими же голодными, пошел в неведомую ему лекуневскую долину, на все лады расхваленную заезжим подрядчиком Шимбебекова. Труден путь по опасному бездорожью родного края. Да ведь нужда не знает ни страха, ни трудностей. А желание иметь хороший заработок велико.
Но действительность разочаровала Абесалома. Условия труда в лекуневских каменоломнях оказались не лучше, а даже во многом хуже, чем в других местах. Однако куда деваться? Куда пойдешь без хлеба и денег?
И вот сваны, вышедшие на отхожий промысел, согласились остаться у Шимбебекова. Людям было приказано работать по ночам, "до случая". Им была обещана работа дневных рабочих, как только те почему-либо будут рассчитаны.
— Странно, — пробормотал Бахчанов, когда немногословный Абесалом направился своей дорогой, — похоже, что акционеры обзаводятся штрейкбрехерами на случай забастовки.
— А ведь и в самом деле расчет нехороший, — согласился Кадушин, — но, знаете что, мы, по-видимому, плохие толкователи этой политики.
Бахчанов хотел возразить, но, вспомнив, кем он был в глазах этих людей, запнулся. Кадушин эту запинку понял по-своему.
— Да, в нравственном отношении поступки и расчеты акционеров, конечно, не гуманны. Вы правы.
— Только ли одних акционеров? — вскинулся Сандро. — Вот третьего дня я встретил на шоссе казаков. Они ехали четырьмя рядами. Между третьим и четвертым громыхали арбы, груженные всяким скарбом, а между первым и вторым — брели люди. То были мои земляки-гурийцы, честные труженики крестьяне, ссылаемые неведомо куда. Посмотрели бы вы, в каком состоянии они двигались! Я уж не говорю о том, что все они были крайне измучены и ноги у них кровоточили. И, обратите внимание, руки их были накрепко связаны. У каждого на шее аркан, конец которого был привязан к седлу казака. Это напоминало картины седой древности, когда вот таким образом дикие варвары тащили в полон побежденных.
Лицо Кадушина болезненно исказилось.
— Всякий раз, когда ‘я слышу нечто подобное, — сказал он, — я спрашиваю себя: почему за девятнадцать веков христианской жизни в нравах людей осталось столько еще отвратительного, что никак не вяжется с их гуманным назначением? Неужели натура человека так неизменна?
Бахчанов пожал плечами:
— Едва ли. Я, например, слышал, что среди ученых существует глубокое убеждение в том, что людям без изменения условий их существования невозможно измениться.
— А! Вы имеете в виду эволюцию! — с горечью воскликнул Кадушин. — Но увы! Она столь медленно поспешает, что, право, и в прогресс как-то перестаешь верить. Да и вообще, — он махнул рукой, — и впрямь выходит, что ничто не ново под луной. Это же такая очевидная истина.