— Кажется, вас всех тут интересует проблема: что нравственного в движении фабричного люда? Я бы сказал — ровным счетом ничего. Да, да, ни-че-го! Просто экономический эгоизм, чисто групповой интерес. Извините, — обернулся он в сторону замолчавшего Бахчанова, — я в этом кое-что смыслю. И, кстати, только сегодня беседовал с одним инженером, приехавшим из Баку. Там, оказывается, столько накопилось возмущения и так упорно говорят о стачке, что не исключены всякие уличные эксцессы. Будут, полагаю, бастовать, будут голодать за лишнюю пару рукавиц. И скажите, пожалуйста, — в упор посмотрел он на Сандро, — что может дать, например, нам, грузинам, какая-то стачка в Баку, в Лодзи или Риге?
Сандро перевел напряженный взгляд на "богослова". Тот внешне казался почти безучастным к излияниям прыткого аптекаря. А на прямо поставленный вопрос как бы нехотя ответил;
— Смысл и сила стачки, вероятно, зависят от тех целей, какие ставят себе сами бастующие.
Кокодзе изобразил на своем упитанном лице гримасу пренебрежения:
— Так-с, а я считаю, что всякая стачка — это просто карнавал улиц и буйного простонародья. Неужели нет других сил, которые по своим возможностям и условиям могут не хуже бороться за интересы народа, свободу и прогресс?
— Кто же эти другие силы? — насторожился Бах-чанов.
— Как кто? Образованные и состоятельные классы.
Кадушин многозначительно поднял палец и сказал:
— Учтите только одно, Арчил Аракелович: народные низы всегда предубеждены против состоятельных. И надо думать, что эти самые низы совсем не случайно сложили такие меткие пословицы: "Кто богат, тот нам не брат", или "Сытый голодного не разумеет", или "Убогий мужик хлеба не ест, а богатый и мужика съест".
— Зачем вы берете крайности? Каких-то нищих, — возмутился Кокодзе. — Вы бы еще назвали нынешних экспроприаторов!
Кадушин предупреждающе замахал руками:
— Господа, не так громко. Услышат посторонние — кляуз не оберешься.
Кокодзе осекся, поморщился и уже более спокойным тоном произнес:
— Ах, Александр Нилович, что нам обывательские кляузы? Есть вещи повыше по своему значению…
— Правильно, правильно, — торопился переменить тему разговора Кадушин, — да ведь, поймите, какая обстановка!
— А что обстановка? Она понятна. Эпоха доверия правительства к обществу, как выразился сам министр Святополк-Мирский. Не так ли? — Кокодзе обернулся к молчавшему Бахчанову: — Как ваше просвещенное мнение на сей счет?
— Ну, мнение Валерьяна Валерьяновича известно, — в тон подхватил Кадушин. — Как будущее духовное лицо, он не может думать вопреки священным заветам. А что там сказано? Вспомните-ка, великий грешник! Скорей верблюд пройдет сквозь игольное ушко, нежели богатый попадет в рай! — и Александр Нилович принужденно рассмеялся. Нехотя улыбнулся и Кокодзе.
— Шутник вы, Александр Нилович. Но я не сват Ротшильду. К своим работникам отношусь как друг и брат, что может засвидетельствовать мой уважаемый сотрудник, — кивнул он в сторону хмурившегося Сандро.
Наступило неловкое молчание.
— Что я ещё хотел спросить? — наморщил лоб Кокодзе. — Ах, да! Как подвигается учеба вашей Ларочки в консерватории? Писем не имели?
Дальнейший разговор как-то не вязался, и Бахчанов, поблагодарив за чай, ушел в свою комнату.
Глава четвертая
ГОЛОС ИЗ ТЕМНОТЫ
Рано утром Бахчанова разбудили потоки золотистого света. Край солнца показался над дымчатыми силуэтами гор и ярко осветил всю комнату. Из раскрытого окна открывался восхитительный вид на ближнюю и дальнюю панорамы местности. С ближайших лекуневских скал падал, струился и сверкал на солнце, как поток самоцветов, горный ручей. И даже на значительном расстоянии, казалось, испытываешь острый холодок от разлетающейся водяной пыли. На камне сидел пастух в бурке, с посохом. У ног его вился фиолетовый дымок костра, а чуть подальше паслась отара овец. Бахчанов с наслаждением вдыхал чистейший воздух, полный той сладостной тишины, какая бывает только на рассвете, и долго не мог оторвать взгляда от далеких исполинских хребтов, круто уносившихся своими алмазными очертаниями в лазоревое небо. Порой грезилось, что в серебристом блеске вечного снега, в пепельно-синеватых пятнах горных громад, до половины обросших лесами, с изумителы ной ясностью видны фирновые поля, отдельные, грозно нависшие ледники и затканные туманом теснины.