— Показали бы хоть друзьям. Ведь это так любопытно.
С желтовато-смуглого, чуть тронутого небольшими рябинками лица Шарифа все еще не исчезла легкая усмешка. Он сунул руку в боковой карман пиджака:
— Кажется, одна из таких еще при мне. Показать?
Бахчанов боролся с искушением. Но, глядя на открытое лицо Шарифа, ответил:
— Если не боитесь неприятностей…
— Я ничего не боюсь, — тихо и вместе с тем решительно заметил Шариф. Чувствовалось, что он не из тех людей, которые любят рисоваться. Он вынул из кармана и развернул телеграфную ленту. На ней был отпечатан текст приветствия петербургских рабочих и обещание ими братской помощи. Было удивительно: как могла такая телеграмма беспрепятственно добраться до Кавказа? Разве только минуя цензурные рогатки?..
— Именно так, — подтвердил Шариф, — бакинцам всюду сочувствуют.
— Эту телеграмму еще никто не видел?
— Кроме меня и вас, никто.
Шариф пристально посмотрел на Бахчанова.
— Вот что, — взволнованно сказал тот, — эту телеграмму народное сочувствие протащило сквозь цензурные рогатки вовсе не для того, чтобы она была здесь уничтожена. Согласны?
— Верно сказали, — оживился Шариф, и в глазах его отразилось некоторое удивление.
— На вашем месте я постарался бы этот текст передать…
— Я так и сделал.
Бахчанов порывисто сжал кисть его руки:
— Вы поступили правильно. Надо только себе представить, как жизненно важна сейчас для бастующих моральная и материальная поддержка. Но…
Он в упор посмотрел в ясные глаза Шарифа:
— А если в Елисаветполе не пропустят? Ведь тогда вам…
— Тогда мне тюрьма, — спокойно отвечал Шариф, — но вряд ли в нашей старой Гяндже найдутся подлецы. Пропустят.
"Честный человек, — заключил про себя Бахчанов, — и, кажется, имеет самое близкое отношение к нам".
Шариф же думал: "Сандро и Кадушин правы. Этот студент может нравиться…"
Весь следующий день Бахчанов беспокоился за Шарифа. К вечеру не вытерпел и заглянул на телеграф. Азербайджанец с веселой улыбкой кивнул ему из аппаратной и этим дал понять, что телеграмма прошла.
…Днем позже Сандро свел Бахчанова с одним польским художником. Высланный из Варшавы, Эдмунд Тынель разъезжал по всей Грузии и в поисках заработка предлагал монастырям свои услуги по реставрации древних фресок. Он страдал туберкулезом, и последняя утомительная поездка свалила его в постель. Сандро всегда считал своим долгом оказывать помощь больным людям и, как-то посетив Тынеля, близко познакомился с ним. С тех пор он несколько раз приходил в скромное жилище художника, и между ними всегда завязывались интересные беседы. Собираясь сейчас навестить больного Тынеля, он настойчиво просил Бахчанова пойти вместе с ним.
— Вероятно, вы спросите: почему я так прошу? Да потому, что нам троим написано в книге судеб быть добрыми друзьями, — шутливым тоном произнес Сандро. Бахчанов с такой же шутливостью упирался, не хотел идти.
— Нет, сначала признайтесь, дорогой Сандро, что вы от меня скрываете?
— Уверяю вас, что ничего. Хотите — расскажу, как я познакомился с ним?
Рассказывая о своих встречах с ссыльным художником, юноша, между прочим, вспомнил один эпизод. Как-то Эдмунд Тынель, будучи сильно раздраженным, с гневом говорил о царской России и в заключение сказал, что еще не встречал среди русских такого человека, которого мог бы назвать своим другом.
— И что же вы на это ответили?
— Я ему старался доказать, что не одни поляки настроены царскими порядками против русских. Народ не виновен.
— Конечно, не виновен. Вы очень хорошо рассудили, — сказал Бахчанов.
Единство взглядов обрадовало каждого из них.
— Дальше я признался Эдмунду, — продолжал Сандро, — что знаю одного русского, который может одинаково понравиться каждому человеку, кто бы он ни был по национальности. И я назвал вас.
Бахчанов смущенно улыбнулся:
— Вы много взяли на себя. Есть люди, которым я не нравлюсь.
— К таким, ручаюсь, Эдмунд не принадлежит.
И Сандро стал торопливо и горячо дорисовывать портрет своего польского друга. Бахчанов узнал, что Эдмунд сильно бедствует. Правда, он мог несколько поправить свои материальные дела, если бы согласился писать портреты ненавистных ему сановников. Но он этого не хотел.
Бахчанов выглянул в окно. На дворе лил дождь. Мутные шумные потоки бежали во всех направлениях. И все живое, казалось, попряталось от ливня.
— Идемте к вашему поляку, Сандро, — решительным тоном сказал он, накидывая на себя крылатку. Обрадованный юноша моментально схватил свой клеенчатый дождевик, засунул в карман бутылочку с микстурой и направился к выходу.