— Отличное начало, — пробормотал он. — Для настоящих друзей погода значения не имеет.
Промокнув, они вскарабкались на склон, где стояла небольшая дача с мансардой. Дачу эту, видимо, занимали состоятельные люди. А художник ютился на верхотуре. Если бы не запах масляных красок и не старый продавленный диван, можно было бы принять это помещение за простой чердак со слуховыми окнами.
— Вот и заказы, — указал Сандро на развешанные этюды. — Мой друг держит их здесь, чтобы испытать прочность красок на солнечном свету. Но где же Эдмунд?
Подошли к нескольким небольшим картинам. Сандро дал пояснения. Вот "Раннее утро в Татрах". Прекрасный горный пейзаж, но дрожащий от холода пастушок вовсе не склонен любоваться красотами местности. Он с жадностью грызет ломоть черствого хлеба, выданного ему в панском фольварке.
Другое полотно — "Скитальцы". Группа безработных, очевидно поляков, сидит с узлами и сундуками на пристани в тоскливом ожидании заморского парохода. Что ждет в чужой стране добровольных изгнанников? Быть может, та же нужда?
На Бахчанова, как искреннего противника всякого национального угнетения, большое впечатление произвела картина "Черта оседлости". На зрителя смотрели через символическую решетку смуглые лица детей-евреев. Ухватившись за толстые железные прутья, детвора словно бы пыталась раздвинуть их, сломать, чтобы выйти на волю. Поражало выражение детских глаз: они светились по-взрослому осознанной грустью. Такие печальные глаза могли быть только у рано вкусивших горечь несправедливости.
— На Варшавской выставке это полотно считалось одним из лучших, но полиция велела его убрать, — сказал Сандро.
Привлек внимание Бахчанова и портрет молодого офицера с волевым лицом и огненными глазами.
— Зыгмунт Сераковский в 1863 году, — прочел Сандро. — А вот за этого героя восстания моему другу грозили даже тюрьмой!
Дверь неожиданно открылась, и на пороге комнаты появился худой, остроплечий человек в черной шелковой рубахе.
— Эдмунд! — воскликнул Сандро. — А мы думали увидеть вас в постели.
— Хватит, — сказал вошедший. — Слышали, что делается на промыслах? Трубы зовут бороться. С собственной немощью тоже.
Он рассеянно пожал протянутую руку Бахчанова, как будто уже знал его, потом устало опустился на продранный диван и в изнеможении на минуту прикрыл бледно-голубые глаза.
Сандро озабоченно покачал головой и поставил на стол бутылочку с микстурой. Бахчанов молча смотрел на острый профиль рыжеусого лица Тынеля.
Художник резко поднялся с дивана, подошел к окну и распахнул его:
— Дождь, сырость, тучи. А мне бы солнца, — в голосе Тынеля послышались нотки жалобы. Повернувшись, он в упор посмотрел на Бахчанова, словно только что увидел его:
— Вы не доктор?
Тот отрицательно покачал головой. Тынель облегченно вздохнул:
— Добже. А то, знаете, покажется моему милому Сандро, что я умираю, и он, чего доброго, побежит за беспомощным лекарем. Однако что же мы стоим? Садитесь, друзья. Ведь у нас припасена бутылочка удельного!
Наливая вино, Эдмунд с усмешкой спрашивал Бахчанова:
— Может, пан скажет, что привело его под эту дырявую крышу? — и показал на потолок с мокрым пятном.
Бахчанов отвечал в том же шутливом тоне:
— Если бы я был пан, едва ли бы вы назвали меня другом.
— Вам некуда деваться от скуки?
— Нет, от равнодушных людей.
— Вы разве одиноки?
— Нельзя чувствовать себя среди людей одиноким, когда думаешь о них.
— Прекрасно сказано! — воскликнул обрадованный Тынель. — Поднимем же бокалы за борющееся человечество!
— И за человечность.
— Вы правы, мой добрый Сандро. Да, и за человечность.
— Охотно присоединяюсь, — сказал Бахчанов. Эдмунду он начинал нравиться.
— Горы Кавказа посылают мне разноплеменных, но зато настоящих друзей! — продолжал Тынель. — За ваше здоровье!
— Пью за братский польский народ, за его счастье и волю! — отозвался Бахчанов. Пылкий Сандро от избытка чувств пожал руку своего русского друга. А Эдмунд говорил:
— Мне очень редко приходилось слышать нечто подобное из уст русского. Разрешите же от всего сердца провозгласить здравицу в честь тех русских, что сами страдают от угнетения и потому искренне, по-братски сочувствуют нам, полякам, лишенным свободы и независимости…
Мысли Эдмунда текли свободным потоком. Он горячо и страстно говорил о том, что сейчас творится в его душе.