— Мне опостылел мольберт, друзья мои, — признавался он. — Будет же некогда день… Наступит золотой век. И художники смогут заниматься не только тем, чтобы малевать станковый холст. Они станут расписывать грандиозные плафоны, фрески и галереи величайших общественных сооружений, как во времена Перикла. Пока же, — Тынель зло рассмеялся, — пролетарию в искусстве так же весело, как карасю на горячей сковороде. Однако тужить нечего…
Он откинул голову чуть назад и, притопывая ногой, запел старинный гуральский краковяк:
— Почему я один, — прервал он своё пение, — давайте вместе. Начинайте, Валерьян Валерьянович, любую, по вашему выбору.
Бахчанов затянул сильным голосом "Славное море — священный Байкал". Друзья охотно подхватили ее.
— Люблю русские песни за их задушевность, — признался Сандро, когда кончили петь.
— Да, — согласился Эдмунд, — в них много чарующей тоски по воле…
Он задумался, потом как-то пытливо посмотрел на Бахчанова, слегка улыбнулся и, движимый какой-то мгновенно возникшей мыслью, бросился в коридор. Он вернулся с большой картиной в руках.
— Прошу снисхождения к незаконченной работе, на сюжет прекрасного мифа, воспетого Эсхилом, о первом повстанце на земле. Странствующий Геракл убивает из лука кровавого орла и освобождает истерзанного друга человечества — Прометея. Мне, как видите, удался этот орел, эти кавказские скалы и прикованное тело могучего Прометея. Но не вышло с Гераклом. В нем чего-то не хватало, чтобы передать благородный порыв освободителя. Я был в отчаянии и прекратил работу. И вот только сейчас мне кажется, что я нашел то, что искал. Да, да, именно вы, друг Валерьян, явитесь оригиналом для моего Геракла!
Тынель лихорадочно хватал кисти, краски, точно воин, готовящийся к немедленному бою:
— Во имя дружбы: один сеанс — и картина оживет!..
…Когда Бахчанов вернулся в пансион, Закладова укоризненно покачала головой:
— Как это можно? С кем знаетесь!
— А что? — не понял он.
— Поляк! Административно высланный! Его здесь все обходят. Вас забыли предостеречь.
— О, благодарю вас! — сказал он таким тоном, точно и в самом деле был поражен ее сообщением.
— Ну вот видите! А теперь — в столовую. Один весьма и весьма почтенный человек желал бы вас видеть.
— Кто же это?
— Сейчас увидите, — с таинственным видом произнесла она. Бахчанов сбросил в своей комнате шляпу и крылатку и, делая одолжение хозяйке, нехотя прошел в столовую.
Там, кроме Кадушина, находился незнакомец. Его мохнатые черные брови, острый изогнутый нос, снисходительная усмешка, застывшая в седоватой щетине усов, напоминали облик состарившейся хищной птицы. Откинув полы сюртука, незнакомец сидел, скрестив тонкие вытянутые ноги. В левой руке он держал дымящуюся сигару.
Александр Нилович представил Бахчанова. Незнакомец лениво протянул два пальца, украшенных бриллиантовыми кольцами. Гортанные звуки вырвались из его плотно сжатого рта:
— Шимбебеков.
Бахчанову показалось, что он ослышался. Его удивление непроизвольно отразилось на лице. Это не укрылось от Шимбебекова.
— Вы, кажется, слышали обо мне, не правда ли?
— Да, из газет.
Шимбебеков самодовольно рассмеялся:
— Знаю. Обо мне что-то пишут. Но это неверно. Все неверно, — и затянулся сигарой. — Вы из Петербурга? — спросил он, пуская вверх струю дыма. Чтобы оборвать всякие расспросы о себе, Бахчанов ответил, что он из Царево-Кокшайска.
— Кокшайска? Не слыхал, душа моя. Мне же хотелось узнать, что там, в Петербурге. Залетают сюда разные слухи. Вот будто бы питерцы деньги собирают для бакинцев. Так ли?
— Впервые слышу, — сказал Бахчанов.
— Жаль. Ведь вчера на бирже из-за этой дурной стачки сильно упали акции нефтяных обществ. И вот немец мне предложил заняться с ним чиатурским марганцем. Думаю, не рано ли? Вдруг и туда перекинется эта бакинская катавасия?
Он вопросительно посмотрел на молчавшего Бахчанова.
— Все может быть, — меланхолично заметил Кадушин. — Теперь ведь бастующие хорошо организованы.
— Да, но без средств они что без рук. Откуда им собрать столько денег?
— Нужда научит, — буркнул Кадушин.
Закдадова, всячески подчеркивая свое радушие, подала блюдо с орехами в чурчхеле и чай с лимоном. Шимбебеков смотрел на все это пресыщенным взглядом.