При этих словах Бахчанов с тревогой подумал: "А ведь, чего доброго, обыску может быть подвергнут и пансион. Куда тогда девать литературу?"
Между тем Эдмунд уселся на мшистый валун и, сцепив тонкие пальцы на острых коленях, долго не мог оторвать взгляда от далекой вершины хребта, сверкающей вечным снегом.
— Не вспоминаете ли свои родные Татры? — с сочувствием спросил Сандро.
— Да, мыслями я там, — признался Эдмунд. — Помню, когда-то меня наставляла матушка хранить дух моего деда. Дух неукротимый и вольнолюбивый.
— Ваш дед, вероятно, был повстанцем? — поинтересовался Бахчанов.
— Мало кто из поляков в ту пору не был повстанцем. Дед мой родом из Татр. И как вольный сын гор, он особенно был нетерпим ко всякого рода насилию. Не вытерпев австрийских гонений, он переселился в Торунь на Вислу. У пруссаков ему стало жить еще хуже. Оставив сына на руках жены, дед решил попытать счастья во Франции. Когда народные массы Парижа подняли знамя Коммуны, он пошел сражаться под началом Ярослава Домбровского и вместе с ним сложил свою голову на баррикадах. Да, это вошло в традицию нашего народа. Изгнанные из угнетенной своей отчизны, поляки — революционные эмигранты — шли бороться за свободу других народов. Вспомним хотя бы Адама Мицкевича, поднимавшего соотечественников освобождать Италию, а также героя обороны революционной Вены Юзефа Бема или ныне здравствующего, точнее сказать, на старости лет бедствующего, Валерия Врублевского, славного генерала Парижской коммуны. Но меня обязывает ко многому не только боевое прошлое моего деда. Судьба отца усугубляет мой долг.
— А что случилось с вашим отцом?
— Расскажу вам всего только один эпизод из моего детства, и вам станет ясным остальное. Отец мой распахивал польские земли для прусских магнатов под Торунью. Там же он женился, и там я увидел свет. Тяжело было жить под чужеземным игом. Каждый поляк должен был забыть свой язык и свое сердце. Но не стал мой отец рабом, не укротил своего свободолюбия. До поры до времени огонь таился под пеплом. Скоро пламя вырвалось наружу. Подошла пора страшной прусской солдатчины. Отца взяли служить. Однажды пруссак-фельдфебель хлестнул плетью его за то, что он разговаривал в казарме по-польски. Отец дал сдачи, за что был предан военному суду. Он не хотел предстать перед палачами и бежал. Целый месяц отец скрывался в лесах и болотах, пока друзья добывали ему паспорт и одежду. Его намечено было переправить временно в Россию. Но перед отъездом отец захотел повидаться с нами. За несколько дней до этого, как будто что-то почуяв, к нам в хату пришел белобрысый усатый жандарм с огромным псом.
"Матко, — сказал он моей матери, — будем ждать твоего злодия, — и, изловчившись, схватил меня за ухо: — Скажешь батьке — язык отрежу!"
Жандарм показал, какой у него острый тесак. Мне тогда шел седьмой год. И вот захотелось помочь отцу, предупредить его об опасности, но как это сделать, я не знал. Жандарм поселился с собакой в светелке, нас же выгнал в сени. Мать старалась задобрить злодеев. Жандарму она часто покупала водку, и незваный гость дрыхнул до позднего утра. С собакой обходилась ласково: то подсунет ей кусок мяса, то даст полакать молока. Эта дьявольская собака, если чуяла вблизи дома человека, с рычанием выскакивала через открытое окно и внезапно бросалась на прохожего. Она не выпускала своей жертвы до тех пор, пока не появлялся хозяин. Чтобы собака попусту не бегала за каждым, жандарм положил у ее носа старую сермягу моего отца.
Не знаю, что случилось в ту душную июльскую ночь и почему страшный пес уснул как убитый. Не подмешала ли мать в пищу сонное зелье? Помню лишь, что среди самой ночи матушка поцеловала меня и тихо-тихо прошептала:
"Эдди, встань, родной! Иди к овину, иди, сынок!"
Не успела она прошептать эти слова, а я уже сразу понял все. "Отец! Скорей!"
Когда я бежал к овину, я не чувствовал ни росы, ни ожога крапивы. Помню, как меня подхватили ласковые руки отца и я ощутил на щеках мягкое покалывание его бороды. Бедная матушка была вместе с нами и все время то всхлипывала, то тихо смеялась сквозь слезы. Она заходила в овин, целовала отца, гладила меня своей дрожащей рукой и снова исчезала во тьме двора. Каждую минуту мог вскинуться жандармский пес и пойти по следам. И вот, когда мы все трое, несказанно счастливые, стояли прижавшись друг к другу, сквозь тучи, нависшие над деревушкой, блеснула яркая молния, загремели страшные раскаты грома. Возникло опасение: непогода разбудит жандарма.