— Откуда такой медведь?
Сван угрюмо ответил, что он из Сванетии.
— Из Сванетии? Ну, знаю. Там все разбойники. Чего же ты шляешься возле господского дома?
Абесалом нехотя объяснил, что после работы захаживает к "доктору Сандро" и тот учит его грамоте.
— Грамоте?! Да тебе, бестия, грамота нужна как телеге пятое колесо. Таскаешь камни, битюг, ну и таскай, а грамота не про твою честь. А ну-ка, вепрь, подай мне твой вид на жительство.
Сван молча вынул из-за пазухи ненавистный ему и потому нарочно им испачканный паспорт. Пристав брезгливо развернул засаленную бумагу и пробежал ее злыми, удивленными глазами:
— По этапу еще не гнали? Достукаешься, дикарь. Пшел с глаз моих!
Он швырнул паспорт и закрыл окно.
— Ох, как я устал с этим народищем. А у таких вот все с буки аз и начинается…
К ночи господин Гуриели, достаточно выспавшись, отослал своих лакеев-стражников и сказал хозяйке, что ищет партнеров для игры в карты. Закладова немедленно бросилась упрашивать жильцов "поиграть с его светлостью". В столовой были зажжены свечи. Вскоре сюда пришли Кадушин, оба Хахадзе и остальные беглецы. Бахчанов также спустился в столовую. Ему очень хотелось выяснить: какой ветер сдул всю эту дворянскую нечисть с насиженных мест.
Хахадзе-младший распространялся о преходящем характере военных неудач в Южной Маньчжурии. А пристав ему поддакивал: "Да, конечно, этих макак шапками закидаем".
Далеко не равнодушный к военной теме, Александр Нилович вмешался в разговор. Он уверял, что генералам следовало бы действовать на реке Шахэ совсем иначе и что война ведется не так, как нужно.
Илтыгаев посмотрел на него со снисходительным сожалением и заметил, что штатским, из далекого и тихого тыла, конечно, легче всего судить.
— Хорошенький тыл! — посмеивался Хахадзе-младший. — Да тут разгорается, черт возьми, война не хуже дальневосточной!
В саду заржали кони, а в сенях раздался хриплый голос есаула:
— Бонжур, Клавдия Демьяновна! Приехал на вашу прославленную кулебяку! — Увидев же Бахчанова, помахал ему рукой. — Ну, как доехали, ваше будущее преподобие? Абреков не встречали? Впрочем, что абреки… В Гурии еще пострашнее. Настоящая разиновщина.
— Прибавьте — разиновщина организованная, — поправил Хахадзе-младший, старательно разрезая на ровные, мелкие кусочки бифштекс.
Податной чиновник обернулся к нему со своей неизменно учтивой улыбкой.
— Это по-вашему так. А по современной терминологии? — и, быстро взглянув на Бахчанова, сам же ответил: — Аграрное движение.
— Чего только тут не будет, душа моя, — ворчал Шимбебеков. — А вот там, где власти обзавелись умными помощниками, народ думает о другом. Я прежде всего имею в виду попа пересыльной тюрьмы Гапона. У этого кудесника тысячи мастеровых в Петербурге ходят вместе с градоначальником на молебны. Вот как надо пасти стадо!
— А у нас кто его пасет? — вскинулся Хахадзе-младший. — Никто. В имениях — кавардак. Ни пастухов, ни конюхов. Все сбежали!
— А главное: голос подымают на кого? На особу самого государя императора! — возмутился Илтыгаев.
— Да еще на такого, как у нас! — съязвил Шимбебеков. Все деликатно промолчали, не зная, как отнестись к его тону. Паузу нарушил Гуриели. То снимая с мизинца перстень, то снова надевая его, он попытался было "философствовать".
— Тут силлогизм, господа. Постольку поскольку монарх персонифицирует систему, нас охраняющую, постольку мы должны защищать его. И кто бы ни был на престоле, нам важен монарх как символ.
И опять все из осторожности промолчали. Гуриели презрительно посмотрел на жующего Хахадзе-старшего и другим тоном продолжал:
— Да, удивительный бунт. Ничего не жгут, все бойкотируют, делят наше добро и…
— Требуют, идиоты, невозможного: отмены сословий. Ни дворянства, ни крестьянства, — подсказал Хахадзе-младший.
— Еще чего, — закряхтел его неразговорчивый брат, слывший за свое молчание глубокомысленным. — Ну, крестьянство, по мне, пусть и не существует. Но дворянство! Как можно без него?
— Ах, братец! А что мы без крестьян?
Неразговорчивый толстяк открыл было рот, чтобы изречь еще что-то, но в этот момент Гуриели обратился к вошедшей хозяйке:
— Мадам, ваш кекс — само совершенство!
Он щелкнул по новенькой колоде карт, вынул горсть золотых монет, игра началась. Бахчанов, сославшись на головную боль, ушел к себе. Но и в комнате не сиделось. Он знал: сегодня Баграони уезжает в Тифлис, где ее ожидала подруга, а оттуда вместе с ней в Петербург — продолжать учение. До прихода ночного поезда оставались считанные часы. Бахчанову очень хотелось повидать ее. Он постучал к Кадушину. Никто не отозвался. Немного удивленный, Бахчанов спустился в сад.