— От кого? — послышались голоса.
— От стачечного комитета.
— Политика? — Кадушин страдальчески сцепил пальцы своих рук. — Ну что мы в ней смыслим, друзья мои?
— Раз пролита человеческая кровь — смыслим! — ответил Шариф. И он потряс телеграфной лентой.
— Огласить, огласить! — раздались нетерпеливые возгласы.
Кадушин, покорный общему настроению, опустился на стул. Пожилая дама сняла пенсне и тоже села.
— Читайте телеграмму, — предложил Бахчанов.
Шариф стал читать. Содержание ее сводилось к следующему. В воскресенье, девятого января, к Зимнему дворцу направились петербургские рабочие подать царю петицию, но были встречены ружейными залпами. В итоге чудовищного избиения безоружных — тысячи убитых и раненых. В столице небывалое волнение. Петербургские рабочие с кличем "смерть или свобода" призывают к всеобщей политической стачке, к оружию, к решительной борьбе с самодержавием и свержению его.
При вспыхнувшем шуме и гневных выкриках Шариф поднял над головой обрывок телеграфной ленты, как бы предлагая убедиться в подлинности сообщения. Гуриели и Хахадзе-младший перекинулись вопросительными взглядами. Дама в пенсне почувствовала себя плохо и покинула председательское место.
Пораженный вестью, Кадушин не в силах был, конечно, продолжать свою старательно обдуманную и уже никому не нужную речь. Он растерянно переводил свой взор с одного лица на другое и только бормотал:
— Какое ужасное несчастье!
— Это не несчастье, а неслыханное злодеяние, — поправил его Шариф.
Сандро решительно вышел на середину столовой:
— Александр Нилыч, вы должны понять наши чувства. Сегодня вся Россия с возмущением протестует против царской расправы. Можем ли мы молчать?
— Вы забываетесь, юноша, — прервал его с места Гуриели. — Здесь не политический банкет.
— Ваше дело цветы, а не кровь! — в тон ему крикнул Хахадзе-младший.
— Цветы растоптаны крепостниками и политы кровью народа! — крикнул Сандро, и лицо его от гнева пошло пятнами.
— Как вы сказали? Крепостниками? — Гуриели произнес эту фразу таким тоном, точно услышал что-то достойное насмешливого удивления.
Сандро с вызовом посмотрел на него.
— К чему притворство? Разве вы, Гуриели, не захватили в свои руки почти всю лучшую часть пахотной земли Гурии и не посадили моих земляков на гробовой надел?..
Князь вскочил. Кулаки его были сжаты. Глаза выражали возмущение и ненависть. Он, а за ним братья Хахадзе поспешно оставили собрание.
— …И если там, в Петербурге, — продолжал, горячась, Сандро, — поднялся народ, поднимемся и мы тут. Ведь жизнь, борьба связала нас с русскими братьями…
— Правильно! Молодец!
— Верно говорит! — раздавались одобрительные голоса. Все почувствовали себя сильными и бесстрашными. Глаза Бахчанова искрились. Он переглядывался с Шарифом.
Тогда встал дедалаурский пристав.
— Господа, что слышат мои уши? Господин Мурзыев, — повернулся он к Шарифу, — кажется, вы возглавляете бунт таких вот юнцов, — кивнул он на гневного Сандро, — а вы знаете, что за это…
— Да кто давал слово царскому холую?! — послышался чей-то возмущенный голос.
— Он ведь только гость, и притом непрошеный! — выкрикнул еще кто-то.
— Я представитель законной власти, и мое присутствие обязательно, — лепетал растерявшийся пристав. В поисках сочувствия он подошел к оторопевшему Кокодзе.
— Вот в какое сообщество угодили вы, уважаемый Арчил Аракелович.
Глаза аптекаря беспокойно забегали. Он облизывал губы, мялся, все еще не смея решиться ни на что.
Люди не могли успокоиться. Они шумно обсуждали телеграмму из Петербурга. Спокоен, кажется, был только податной чиновник. Заложив руки в карманы узеньких форменных брюк, он покачивался на каблуках и с обычным учтивым любопытством прислушивался к возбужденному разговору. В комнату просунулся Шимбебеков:
— В чем дело? Кто меня спрашивал?
И поскольку ему никто не ответил, он вышел вперед и начал было говорить:
— Господа! Я не дикий помещик. Я тоже понимаю, что значит общественное мнение. Протестовать можно. Но, душа моя, разве забастовка, эта азиатская форма…
На него негодующе зашикали, и он замолчал, отойдя в угол комнаты.
Между тем к распахнутым дверям и к раскрытым окнам подходили группы лекуневских рабочих и обеспокоенно прислушивались к беспорядочному шуму голосов.
Бахчаиов боролся с собой. Вся его пламенная и кипучая натура рвалась к бою. Он отчетливо сознавал, что те же интересы партии, которые заставляли его до сих пор молчать, сейчас повелевали во всеуслышание подсказать взволнованным людям правильное решение, дать организованный выход их возмущению, гневу, желанию как-то действовать. И все надеялись, что "студент Шарабанов" скажет свое слово. Сандро смотрел на него так, как если бы ожидал услышать голос собственной совести. И Бахчанов сказал: