— События в далеком Питере — это несомненно начало долгожданной народной революции в России. И наш долг и наша цель бороться за победу революции. И знайте, друзья: царизм никогда не откажется от своей мертвящей власти. Безумие — ждать свободы из рук самодержавия. Свобода покупается кровью, завоевывается с оружием в руках, в жестоких боях. И если весь Питер, вся рабочая Россия требует: долой кровавое самодержавие! — поддержим этот великий клич не только словом, но и делом. К оружию, товарищи! Смерть или свобода!
Дедалаурский пристав схватился за голову и, пораженный, смотрел округлившимися глазами на Бах-чанова.
— Так это вы глава бунта?! Вы! О небо! Кто бы подумал!
Он выбежал из комнаты как ошпаренный. Вслед за ним поплелся присмиревший Шимбебеков. Еще вертелся Кокодзе, кого-то, усовещевая, перед кем-то оправдываясь, но и он потом исчез.
Из всей компании гурийских беглецов остался только податной чиновник. Со своей обворожительной улыбкой он все время похлопывал в ладоши и одобрительно кивал головой.
Когда Шариф попросил нового председателя собрания поставить предложение петербургских рабочих на голосование, Кадушин указал на Бахчанова:
— Пусть он. А я… я всего лишь мирный российский гражданин, может быть обыватель, но только такой, который стоит за счастье своего народа.
— Тогда какой же вы обыватель, Александр Нилович! — воскликнул Шариф. — Теперь всякий мирный гражданин, желающий счастья своему народу, уже революционер. Да, да, не пугайтесь этого слова.
Такова железная логика жизни. И от нее никуда не денешься. Или — или. Или вы за народ, или…
— Други мои, я не мыслю себя без народа…
Прямо из пансиона Бахчанов, Шариф и Сандро направились к рабочим в карьеры. Здесь у пылающих костров быстро собрался митинг.
Весть о расстреле петербургских рабочих царем мгновенно обежала все население поселка и подняла его на ноги. Возмущенные люди выходили из своих домов на улицы, собирались группами и бурно обсуждали чрезвычайное событие.
Пристав в тот же вечер заявил Кадушину:
— Вы понимаете, любезнейший Александр Нилыч, что по долгу службы я обязан составить протокольчик и представить все ваше общество мнимых цветолюбов как организацию, напитанную опасным крамольным духом!
Кадушин хмуро следил за плавными движениями хвостатого телескопа.
— К сожалению, вашу революционную роль, — продолжал пристав, — я не имею права обелять. Вы ведь тоже подняли руку против правительства, хотя лично и не принимали участия в действиях скопом, то есть в нападении на моих стражников.
Тут лекуневский цветолюб не выдержал и воскликнул:
— Боже мой, я никогда не думал, что так, легко можно стать мятежником! Но в России, выходит, все возможно. Вы уже говорите о моей революционной роли. Через минуту, наверно, скажете о моей долголетней антиправительственной деятельности, а через час, надо полагать, я буду выглядеть ни более ни менее как основатель и теоретик самой революционной партии.
— Вот, вот… Вы и сами не верите в такую возможность. Да, очень трудно поверить, чтобы господин Кадушин, благовоспитаннейший и благонамереннейший человек, стоящий так далеко от бунтующих масс и…
— Вы ошибаетесь, милостивый государь. Я более не считаю себя далеко стоящим от того, что сейчас было вами названо.
— Это опасное заявление!
— Я не глух к страданиям народа.
— Хорошо-с… пеняйте на себя. Мое дело было предупредить вас… по-дружески.
И, разгладив свои жидкие усы, Илтыгаев дал понять, что мог бы помочь Кадушину выпутаться. Пусть только он напишет заявление и в нем укажет, что такие зловредные элементы, как Шарабанов и Мурзы ев, принудили его, Кадушина, голосовать против законной власти.
Александр Нилович посмотрел на Илтыгаева каким-то диким взглядом.
— Да что же это! — воскликнул он. — Люди без стыда и совести натравливают одну нацию на другую, зверски избивают народ и вдобавок пытаются унизить человеческое достоинство! Нет, господин пристав, в сделки со своей совестью я никогда не вступал и не вступлю. И вы неправильно меня поняли: я действительно мало похож на революционера. Это не достоинство мое, а мой недостаток. Я слишком нерешительно вел себя на сегодняшнем собрании, очень растерялся и сейчас от этого страдаю.