Вся площадь была занята войсками — конными и пешими. Я отчетливо видела трепыхавшийся над Зимним дворцом императорский флаг. А при взгляде на дворец, с его большими затемненными окнами, сердце мое сжалось от гнетущего беспокойства. Душевная тревога росла с каждой минутой, и, конечно, не у меня одной.
Крики женщин, плач детей становились все громче, а голоса мужчин, увещевавших солдат, злее и тревожнее. Люди все настойчивее просили военных пропустить их к царю. Некоторые падали на колени, простирая к безмолвным солдатам руки. Старики подымали над головой иконы, женщины своих плачущих детей. Впереди нас какой-то перезябший старичок с перевязанной щекой бережно держал в руках портрет царя и, боясь, чтобы его не помяли, все время просил окружающих его рабочих не напирать так сильно. Многие из них пытались убедить офицера в сером башлыке, что они не имеют никаких злых намерений и просят во имя всего, что есть у них дорогого, пропустить ко дворцу. Вдруг офицер хриплым голосом подал команду, и солдаты защелкали затворами.
Когда я увидела дула ружей, наведенных прямо на нас, мною овладело предчувствие страшного несчастна. Рядом с Магданой до судорог кричал напуганный ребенок, прижимавшийся к груди своей матери, худенькой работницы в байковом платке. Магдана не выдержала и разрыдалась. А когда зловеще загудели рожки, некоторые из нас, по совету какого-то кондуктора, попытались броситься плашмя на снег. Но это могли сделать лишь немногие из-за неимоверной тесноты. Женщина в байковом платке прикрыла голову своего, кричащего ребенка ладонью. А старичок с перевязанной щекой, торопливо перекрестившись, прикрыл их обоих портретом царя.
И вот, дорогой дядюшка, начался кошмар, какого я не забуду, пока жива. Загрохотал ружейный залп. Один, другой, третий. Я насчитала их восемь. А уж потом все в глазах помутилось. Надежда, что войска стреляют холостыми патронами, исчезла, когда на измятом окровавленном снегу остались лежать убитые и раненые. И сейчас перед моими глазами стоит жуткая картина: уткнувшийся лицом в снег неподвижный старичок. В его разжатых пальцах — древко с изрешеченным портретом царя. Рядом с ним — лежащая на спине работница в байковом платке. Все лицо ее залито кровью. Возле убитой ползает охрипший от крика ребенок.
Ища спасения, многотысячная толпа устремилась к Невскому и вынесла нас к Мойке, за Полицейский мост. Здесь стреляли преображенцы, и снова были убитые и раненые. Спасаясь от ружейного огня, люди пытались укрыться в нишах строгановского особняка или бросались к колоннаде голландской церкви. Во время этого кошмара куда-то исчезла бедняжка Магдана. Ей, оказывается, удалось найти убежище в квартире незнакомых людей. В невообразимой панике не потеряли самообладания лишь немногие. Они как могли подавали первую помощь раненым. Превозмогая страх, я тоже стала помогать переносить раненых. Домой добралась уже под вечер, по льду Невы. На Васильевском почти до ночи гремели выстрелы. Говорят, там дело дошло до баррикад.
Боясь огласки подлинного числа жертв, власти распорядились хоронить убитых тайком, ночью, отправляя мертвых целыми вагонами на Преображенское кладбище. Какой позор для царя и правительства, допустивших такое нарочитое избиение народа! Мы на сходке в консерватории открыто выразили свой гнев и, наперекор кащеям из дирекции, тоже бастуем. В городе сейчас мрак. На газовом заводе работа прекращена, как и на всех других. Пишу при стеариновой свече. На днях вышлю второе письмо (а это сожги, во избежание неприятностей для тебя.)
P. S. Говорят, письма сейчас особенно ретиво вскрываются "черным кабинетом" почтамта, поэтому я решила воспользоваться поездкой одного доброго знакомого в Баку. Там он где-нибудь опустит мое послание…"
В то время как Кадушин читал и перечитывал письмо из Петербурга, лекуневцы совещались. Шариф заявил, что имеет указание комитета поднять на ноги всю молодежь. Он предлагал действовать смело, не останавливаясь перед изгнанием властей.
— Если так, то наше место ясно, — сказал Бахчанов. — Надо спутать и сорвать погромный замысел любыми средствами. Захватим телеграф и обезоружим казаков.
— На них пойду первым! — обрадовался Абесалом.
На вопрос Бахчанова, много ли под рукой людей, Шариф ответил, что в сборе человек сорок; остальные рассеяны по пикетам и находятся в бараке; берданками вооружены только трое, у остальных кинжалы.
— Маловато. Ну, что же, начнем вооружаться за счет врага, — предложил Бахчанов и, когда совсем оделся, прибавил: — Нападение произведем внезапно и небольшой группой. За мной, товарищи!