Все вышли бодрыми, веселыми, полными откуда-то взявшейся дерзкой уверенности в благоприятном исходе задуманного.
— Вот дождались настоящего праздника, — восторженно говорил по дороге Сандро, — открываем в своем скромном лекуневском уголке вооруженную атаку на самодержавие!
У почтово-телеграфной конторы стоял казак с шашкой наголо. Он окликнул идущих.
— Я телеграфист, — отвечал из темноты Шариф, — депешу надо принять для господина есаула.
— Врешь, — сказал казак, — вашего-то брата и не велено пущать! Прочь! Зарублю.
Шариф повернулся и пошел назад. В это время лежавший за кустами сван неслышно пополз вперед, а потом вскочил и набросился на казака. Тот оказался сильным, но в могучих руках горца он долго сопротивляться не мог и сдался.
Шариф снял с казака берданку и подсумок с патронами.
— Покорись, если хочешь жить, — шепнул он казаку и втолкнул его в подъезд. Все вошли в помещение телеграфа.
— Как хорошо получилось, — радовался Сандро.
— Не так страшен черт, как его малюют, — отвечал Бахчанов, стараясь не показывать своего волнения. Они шли за ним, как за признанным вожаком, бесстрашно и уверенно, полагая, что ему заранее известен исход борьбы. На втором этаже, возле аппаратной, им повстречался другой казак. Свет керосиновой лампы упал ему на лицо, и Бахчанов узнал эти цыганские глаза.
— Здравствуй, Коновалов, — сказал он самым дружелюбным тоном. Застигнутый врасплох казак смотрел исподлобья.
— Нельзя… не велено… Я стрелять буду, — бормотал он, теряясь под взглядом человека, с улыбкой смотревшего на него.
— Знаю, — сказал Бахчанов. — Вам начальство не велело, а нам народ приказал. А народ — всему голова!
Коновалов схватился за наган. Шариф вскинул берданку.
— Зря, Ерофеич, шебаршишь, — заметил Коновалову обезоруженный казак и кивнул на свана: — Схватит тебя этот медведь, и ребер недосчитаешь.
Абесалом и в самом деле подошел вплотную к Коновалову и вырвал из его рук наган.
— Есаулу скажешь, что был оглушен, — мимоходом бросил Бахчанов казаку и прошел мимо него в аппаратную. Сандро последовал за ним. Здесь Шариф сел за аппарат и застучал ключом.
— Кому дадим знать, товарищ Шарабанов?
— По-моему, тем, к кому не осмелятся задержать телеграмму: самому губернатору.
— А если осмелятся?
— Тогда для гарантии пошлем и главноначальствующему на Кавказе! — И Бахчанов продиктовал текст такой телеграммы:
"Срочно. Кутаисскому губернатору
Копия: Тифлис, главноначальствующему на Кавказе
Стачечный комитет Лекуневских дорожных разработок ставит вас в известность, что погромные банды, с попустительства пристава Илтыгаева и есаула Чернецова, напали на жилища мирных рабочих и их семей. Уже имеются жертвы. Если вы немедленно не приостановите преступного произвола, свершаемого по вине подчиненных вам властей, вина за это кровопролитие падет только на вас лично…"
— Начало внушительное, — одобрил Шариф, — но, мне кажется, бить только на одну их толстокожую мораль недостаточно. Промолчат.
— Это верно, — согласился Бахчанов. — Тогда надо их и пугнуть. Но чем?
— Жизнь наших людей висит на волоске, — сказал Шариф, — следовательно, для их спасения мы имеем право прибегнуть к самым крайним средствам.
— А если их нет? Если мы безоружны? — не без тревоги спросил Сандро.
— Тогда вот что, — Бахчанова осенила новая мысль: — Есть прямой смысл вызвать у врагов тревогу за судьбу представителей их сословия. Предлагаю, товарищи, депешу заключить следующими словами:
"Что же касается двадцати пяти титулоранных должностных лиц, захваченных возбужденным населением, их судьба немедленно решится в зависимости от того, как вы отнесетесь к нашему извещению. Вашего ответа ждем у аппарата только до трех утра, после чего не отвечаем за жизнь указанных лиц".
— Крепкий дипломатический ход! — сказал восхищенным тоном Сандро.
— Во всяком случае, он должен помочь нашим перочинным ножам, — улыбнулся Бахчанов.
После этого друзья поспешили на церковную площадь. Здесь пылал огромный костер. Гудящий ветер гнул, трепал, рвал пламя, дробил его на мельчайшие искры, но потушить не мог. Оно только еще больше разгоралось, и оранжевые блики его плясали на торжествующих лицах множества людей. Рабочие с камнедробилок подняли на ноги почти все взрослое население. Один за другим, по тревожному набату, доносившемуся с колокольни, на площадь приходили бастующие каменщики, рабочие со станции, пекари, мелкие торговцы, крестьяне, оставшиеся на завтрашнюю ярмарку.