Попытка пробиться к баракам не удалась. Казаки открыли стрельбу. Однако за отступившей толпой они не последовали, предпочитая дождаться рассвета. Тогда могучий сван выбил дверь опустевшего полицейского участка, вынес оттуда всю мебель и папки с "делами" и все это бросил в пламя костра…
В пансионе тоже никто не спал в эту ночь. Зарево пожара, вдруг осветившее небо, усилило тревогу всего населения поселка. Горел барак каменотесов, подожженный гасумовцами.
Как только в поселке появились казаки, гурийские беглецы вновь воспрянули духом. Собравшись в столовой пансиона, они священнодействовали за пуншем. Шимбебеков сидел в сторонке перед недопитым стаканом с минеральной водой. Скрестив по обыкновению вытянутые ноги, он разглагольствовал:
— В беде нас не оставит Европа. Мы у ней в долгу, как в шелку. Победит революция — плачут ее денежки. И не маленькие! — Увидев входящего Чернецова, Шимбебеков с упреком обратился к нему: — Ну, мы-то, штатские, иногда и покалякаем о парламентах, но вы-то чего миндальничаете, воин? Ваше слово — выстрел, ваша политика — атака.
— Еще не взойдет солнце, как Шарабанову и всей его компании будет секим башка! — пообещал Чернецов.
— Браво! — захлопал в ладоши Гуриели. — В таком случае выпьем за наших доблестных защитников.
Шимбебеков протянул над столом свою толстую руку:
— Господа, утешьтесь. Свежая новость! В нескольких верстах отсюда находится сам вице-губернатор.
— Как он сюда попал?
— Командировка, душа моя. Приятное с полезным. Уговаривать мужиков и лечиться от подагры.
— Да уж скорей бы уговорил, — проворчал Хахадзе-старший, раздавливая в кулаке орех, — тогда бы мы снова вернули из городов наши семьи.
После второго бокала Гуриели в трагическом жесте сцепил свои холеные пальцы и, любуясь поблескивающим перстнем, сказал:
— А все-таки тоска. Никаких развлечений. Кругом грубость, поношение трона и восхваление забастовок, подстроенных японскими шпионами. Даже этот ваш, как его, цветовод, и тот вел себя мужланом. Он и не подумал извиниться перед дворянином.
— Зачем ему извиняться, если он нисколько не боится ни черта, ни дьявола! — съязвил Хахадзе-младший.
Чернецов, возбужденный подстрекательскими словами собутыльников, стукнул ладонью по столу:
— Меня-то он боится!
— Докажите?
— Хоть сейчас.
И, бренча шпорами, вышел из столовой.
Александр Нилович еще не спал. Он угрюмо смотрел в окно на подымающееся зарево. Размышляя над всем происшедшим, он поражался стремительному потоку событий, который вдруг выбил великое множество людей из тесного русла размеренно-тусклой жизни и поставил их перед чем-то огромным, еще непонятным, но уже радостно волнующим. При этом он испытывал прилив той пьянящей смелости, с какой когда-то переправлялся через Дунай под градом турецких пуль. Тогда, будучи еще молоденьким прапорщиком, только что окончившим военно-инженерное училище, он снарядился на войну и там за удачную переправу своего взвода был произведен в следующий чин, а после Сан-Стефанского мира послан служить в столичный гарнизон.
Усердие молодого офицера обратило на себя внимание начальства, и скоро подпоручик стал поручиком.
Но военная карьера Кадушина неожиданно оборвалась. Однажды ему в руки случайно попала одна из народовольческих брошюр, тайно распространяемых среди военной молодежи. Он прочел ее не отрываясь. И вот на офицерской вечеринке он произнес небольшую речь, смысл которой заключался в том, что теперь каждый передовой русский человек должен почувствовать угрызение совести за свое равнодушие к позорной жестокости, происходящей в империи по вине правящих кругов.
Эта речь совпала по времени с днем казни первомартовцев на Семеновском плацу и стала известна не только друзьям горячего и искреннего поручика. Очень дорого, заплатил бы он за свои слова, не заступись за него отец — старый врач, пользующий в своей частной практике крупных и влиятельных чиновников. Дело было почти замято, но тем не менее, "на всякий случай", предусмотрительное начальство предложило поручику перевестись в один из самых глухих гарнизонов Средней Азии.
Не желая тянуть опостылевшую военную лямку под косыми взглядами ненавистного ему начальства, Кадушин попросил отставки, и она охотно была ему дана. Он выехал в свою Тулу, нашел там работу и вскоре женился на женщине красивой, но по характеру довольно сухой и черствой. Он горячо любил свою жену, терпеливо выносил все ее капризы, но недолго прожил с красавицей. Она внезапно заболела и умерла. Потрясенный горем, Александр Нилович уехал к своей больной сестре на юг. Сестра рано потеряла мужа и жила с маленькой дочерью.