Твоя изгнанница
Р. S. Большой привет всем моим лекуневским друзьям".
— Как вам нравятся дела консерваторские и наши здешние? — спрашивал Кадушин, пытливо заглядывая в глаза Тынеля.
— Думаю, что они как в капле воды отражают безобразия всероссийские, — отвечал тот. — В общем, произвол и наглость кровожадных властей ужасающие.
— И чем, вы думаете, все это кончится?
— Не иначе как свержением самодержавия.
Глаза Кадушина весело блеснули из-под очков.
— Вот до какого времечка мы дожили, Эдмунд Викентьевич! Говорим языком Робеспьера, и о каких вещах! Однако же как жаль Ларочку…
Кадушин грустно задумался. Тынель ободряюще потрепал его по плечу:
— Дорогой Александр Нилыч, напишите вашей прекрасной племяннице и от меня несколько слов утешения. Напомните, между прочим, что вакантных мест у воротил императорских театров не находилось даже для таких восходящих светил, как Нежданова или Шаляпин. Сама же Лариса Львовна рассказывала мне, что года три тому назад, тогда еще скромная школьная учительница, Нежданова на пробе голосов в Большом театре блестяще выдержала вокальное испытание, — и тем не менее ее не приняли в ансамбль. Шаляпина не захотели приметить в Мариинке, когда он впервые блеснул в роли Мельника в "Русалке". Из-за той же мертвящей косности, какая царит в казенных театрах, вынуждена покинуть Александринку Комиссаржевская. К счастью для искусства, правда восторжествовала, и теперь все эти люди встали на свои места. Так будет и с вашей племянницей!
— Спасибо, спасибо вам. Обязательно напишу эти добрые слова Ларочке…
В своей неизменной крылатке и широкополой шляпе, спокойно и неторопливо, как командир, идущий впереди сильного отряда, Бахчанов с товарищами поднялся по скрипучим ступеням лестницы пансиона. Стуча сапогами, шли за ним рабочие с берданками в руках. Позади всех шагал Абесалом с дубовой палкой.
В коридоре стоял Илтыгаев в полной форме.
— Это вы прислали к нам парламентера? — спросил его Бахчанов. Пристав растерянно забегал глазами.
— То есть, как сказать? Это не парламентер. Мы же не на войне.
— Нет, мы на войне. На самой настоящей. С одной стороны — народ, с другой — царизм.
— Тогда прошу ко мне, — предложил пристав, — у меня и будем вести разговор, согласно предписания губернатора.
Он подчеркнул последнее слово, как бы давая понять, что для него нет иной власти, как только губернаторская, и что если он снисходит к переговорам со стачечниками, то только по прихоти уважаемой им власти. Однако Бахчанов заявил, что делегация стачечников предпочитает вести переговоры на нейтральной почве.
— Где же вы, позвольте знать, видите эту… почву? — криво усмехнулся Илтыгаев.
— Хотя бы в столовой, сказал Бахчанов.
Пристав молча кивнул.
Вошли в столовую. Тут была в сборе вся компания гурийских беглецов, в том числе и Шимбебеков. Князь Гуриели сидел в величественной позе феодала. За спиной его стояли вооруженные лакеи. Страх перед непонятно обернувшимися событиями заставил их быть начеку.
Когда вошли вооруженные стачечники, гурийские беглецы с беспокойством переглянулись. Бахчанов положил на стол чистый лист бумаги.
— Наши условия таковы: немедленное прекращение враждебных действий со стороны людей, вам подчиненных.
— Но там нет ни одного нижнего чина полиции, — сквозь зубы сказал нахохлившийся пристав.
— Достаточно того, что там ваши наемники.
— Они разбойники. Они действуют на свой страх и риск.
— В таком случае — усмирите их.