— Вы ставите невозможные условия, — пытался "сторговаться" Илтыгаев.
— Что ж, тогда пеняйте на себя, — предупредил Бахчанов. Пристав нервничал. Он не имел точного представления о том, что делается в центре, и поэтому боялся попасть впросак. Для него было понятно одно: есть приказание губернатора. Во второй своей телеграмме губернатор требовал немедленно донести об исполнении. По-видимому, там в центре положение властей весьма неустойчивое, там лавируют, если сам губернатор так тороплив. Значит, здесь нельзя упорствовать.
Пристав открыл окно и окликнул торчащего в саду стражника:
— Бугайченко! Как дела у барака?
Снизу раздался сиплый голос:
— Барак сгорел, ваше благородие. А жители спаслись, Гасумову приказано отойти. С ихней стороны ранено трое, с нашей — один.
— Не с нашей, дурак, а со стороны противоположной, — с досадой поправил пристав и вернулся к столу.
— Итак, первое условие выполнено. Приступим к вопросу о заложниках. Мне надо знать их, кто они, где захвачены и как скоро будут освобождены.
В душе он полагал, что заложником оказался не кто иной, как вице-губернатор, недавно тут проезжавший.
Сандро с Шарифом напряженно смотрели на "богослова". Пришел час "уплаты по векселю". Как-то товарищ Шарабанов выйдет из трудного положения?
Бахчанов обвел всех присутствующих спокойным взглядом и сказал:
— Стачечный комитет объявил заложниками следующих лиц: князя Гуриели, господ Хахадзе и поселкового пристава Илтыгаева с его стражниками. Названные лица здесь присутствуют и могут быть освобождены по выполнении всех условий.
Гуриели вскочил:
— Что за комедия?!
— Счастье ваше, что она не стала трагедией, — заметил Бахчанов, перехватывая веселые взгляды друзей.
— За все время пребывания в этом доме я не чувствовал себя невольником, — кипятился Гуриели.
Бахчанов пожал плечами:
— У рабочих не было необходимости отягощать ваше самочувствие сознанием неволи. Для них достаточно было знать, что вы здесь и скрыться не можете.
Пристав растерянно разводил руками:
— Я отказываюсь понимать, что здесь происходит. Я представитель законной власти и вдруг арестован! Где же… где же…
— Логика, — подсказал нервничающий Хахадзе-младший.
— Видите ли, — спокойно разъяснил Бахчанов, — до ухода казаков власть в Лекуневи была, в некоторой степени, в ваших руках, а сейчас она принадлежит только народу, и от его лица мы с вами и разговариваем. Именем народа вам предлагается покинуть поселок, перед этим сдать все оружие этому человеку, — показал он на могучего свана, гордо поглаживающего свои красивые усы.
Все молчали. В этом молчании чувствовалась покорность силе. Только Шимбебеков заерзал в кресле и стукнул ладонью по колену:
— Вот это здорово! А все же, как с забастовкой? Выйдут мои люди по приказу новой власти на работу или не выйдут?
— Из солидарности с бастующей Россией не выйдут, — отвечал Бахчанов.
— Да вы же голодом их уморите, душа моя. На что они купят себе хлеба и мяса, если я перестану им платить и вдруг объявлю локаут?
— Если вы объявите локаут, мы заклеймим вас как убийцу многих тысяч рабочих семейств! — выкрикнул из коридора Кадушин. В столовую протиснулся Тынель. Он тоже слышал слова Шимбебекова.
— День добрый, — приветствовал художник своих друзей. — Этот пан напрасно нам угрожает, — хмуро указал он на Шимбебекова, — конечно, восставшие нуждаются в хлебе, и наш долг поддержать их. И пусть не платит пан, но мы соберем средства… В вашем лице, — обернулся Тынель к Бахчанову, — я имею честь просить стачечный комитет принять на нужды бастующих эти первые три тысячи рублей, полученные за картину! — и подал пачку банкнотов Бахчанову.
После холодного затяжного дождя, переполнившего канавы мутной бурлящей водой, небо прояснилось, и вот уже наступили теплые, сухие, солнечные дни. Лекуневские старожилы уверяли, что в этом году ожидается чрезвычайно быстрое таяние снега в горах, частые обвалы и бурные разливы рек.
В один из таких дней сытые рысаки вывезли в коляске братьев Хахадзе. За ними из поселка катил тяжелый лакированный экипаж с Гуриели и его двумя обезоруженными лакеями.
Заметив на дороге податного чиновника, накачивающего воздух в велосипедную шину, Гуриели велел остановить лошадей.
— Я вижу, вы не торопитесь, — сказал он. Чиновник поднял на князя пристальный взгляд иссиня-черных глаз:
— Что поделаешь? Машина неисправна.
— Чините скорей, а то будет поздно. Впрочем, окончена только первая часть драмы. За ней неизбежно последует вторая, и пусть трепещет рабье племя, — она будет для него самой ужасной!