— Не спишь?
— Думы мешают.
Камо усмехнулся, присел на корточки, достал из кармана смятый кулечек.
— Сладкого миндаля хочешь?
— Нет, спасибо.
— Тогда подвинься, пожалуйста.
Он лёг возле Бахчанова, помолчал, потом деловито спросил:
— Мне что-нибудь поручали?
— Ехать в Озургеты.
— Понимаю. Работа среди солдат. А ты не со мной?
— Да, туда поеду и я.
— О, это хорошо, дружище. Поработаем, — и устало вздохнул, — ног не чувствую, вот как набегался. А все из-за шпика. В Сололаках ко мне прицепился.
— Ушел благополучно?
— Не я ушел, а он.
— Это как же?
Камо зевнул, закинул обе руки за голову.
— Рассказывать о себе — только хвастать.
— Опыт друга всегда поучителен. Расскажи.
— Мы поменялись ролями, — шепотом рассказывал Камо, — я подстерег его и схватил. Спрашиваю: "Зачем ходишь за мной? Жить надоело?" Взмолился: "Не губите, Семен Аршакович, семья, дети…" — "Тогда бросай свою подлую должность". — "Брошу, клянусь, брошу". Знаю, что врет. Такая уж их натура. Но отпустил. Иду по Эриванской. Жара, пылища, пить хочется. Разве в кофейню заглянуть? Вдруг смотрю — оттуда выходит знакомая рожа. Опять он. Слежу. Вижу, прошел две улицы и юрк — в ворота. Выглядывает — ищет меня. Я к нему. Он всполошился и наутек. Еще три улицы пробежал, передохнул и посматривает в мою сторону. Издали грожу ему кулаком. Смутился, подлец, и снова бежать. Я не отстаю. Он так ошалел от страха, что даже и к городовому не обратился. Кварталов двадцать гнал, потом надоело. Ну тебя, думаю, к черту. И другой дорогой вернулся в типографию.
Камо снова зевнул.
— Так, говоришь, завтра в Озургеты? Очень хорошо. У меня там есть один знакомый: его зверское превосходительство Алиханов-Аварский! — Камо повернулся на бок и уснул тем крепким сладким сном, каким спят здоровые молодые люди в свои прекрасные двадцать три года…
Из предосторожности Камо с Бахчановым решили ехать в Озургеты не в пассажирском поезде, а в товарном. Верные люди обещали это устроить. А товарные поезда обычно уходят не раньше ночи, и Бахчанов решил в этот вечер повидать Лару.
Темными сторонами улиц он добрался к ее дому. Только в одном окне свет лампы пробивался сквозь занавеску и падал бледным квадратом на черную дождевую лужу.
У Бахчанова была какая-то наивная, но милая сердцу надежда, что вот Лара выйдет из дома и они весь вечер проведут вместе. Он открыл калитку, прошел маленький палисадник и остановился у двери. Звонить? От охватившего его волнения он помедлил и слегка потянул проволочную рукоять, но звонок получился резкий. Послышались торопливые шаги.
— Кто там? — в голосе Магданы был оттенок испуга.
— Это ваш вчерашний гость…
— Вы! А можно было подумать бог знает что. Входите, входите. Лара дома.
В прихожей, осиливая свой испуг, Магдана с виноватой улыбкой пояснила:
— Не за себя боялась, — она открыла дверь в комнату. Бахчанов невольно остановился на пороге. Удивление, а еще более досада отразились на его лице. За чашкой чая сидел Ананий! Выбритый, посвежевший, в какой-то полувоенной форме. При виде гостя он тоже не мог скрыть своего угрюмого изумления.
— Вы незнакомы? — спросила Лара, переводя повеселевшие глаза на Бахчанова. — Это тот самый студент, который вел наш кружок. Знакомьтесь: Ираклий Исидорович…
"Ананий" неожиданно остановил девушку:
— Мы уже встречались.
Он встал и слегка поклонился. Глаза его при этом смотрели на Бахчанова почти отчужденно.
Лара обрадовалась приходу Бахчанова. Она усадила его рядом с собой, налила чаю и, по-видимому, была довольна и горда тем, что имеет возможность показать своего нового знакомого, "Шарабанова".
Магдану же больше всего занимал Ираклий Исидорович. Она не спускала с него своих темных узких глаз. А Бахчанов чувствовал, что пришел некстати.
Ираклий делал вид, что ничего не помнит из обстоятельств своей прошлой встречи с ним. С обычной своей легкостью и самоуверенностью он касался в разговоре всего понемногу. Тут и свежий политический анекдот, и воспоминание о землячестве, и рассказ о том, как он, Ираклий Исидорович, сын тифлисского адвоката, еще в гимназическом возрасте возмутился политическим бесправием интеллигенции и стал с увлечением почитывать статьи легальных марксистов.
Девушкам нравились его рассказы. И оттого, что этот человек заставлял их верить, что он "действительный защитник кровных интересов народа", Бахчанову он казался сейчас еще более неприятным. А тот вдруг ему предложил: