— Богач! А чем же вернешь?
— Отработаю. Я всем отрабатывал: князю, казне, моему соседу.
— Вот уж незавидная доля, дядя. Понимаешь, как это несправедливо. Ты отрабатываешь, всем раздаешь свой урожай, что же тебе останется?
— Что может остаться у вечного арендатора? Мозоли на руках.
Гиго горько рассмеялся. У него была своя манера выражать досаду — горьким смехом.
Медленно плелись волы. Перед поворотом дороги два крестьянина рубили огромную дзелькву. Поодаль от них белели свежесрубленные стволы. На этих стволах сидели еще два лесоруба. Тут же паслись кони. Гиго приветственно поднял руку:
— Бог в помощь, земляки!
— Единение и братство, — отвечал ему самый молодой. Остальные молчали, хмуро поглядывая на Васо.
— Для кого стараетесь? — кивнул на бревна Гиго.
Самый молодой из лесорубов сказал:
— Разве ты не слыхал, что к нам на постой едут казаки Алихана?
— Лопни их глаза! — вскипел Гиго. — Уж не нужны ли им рекруты, наш хлеб, наше вино, наши куры?!
— Вот потому-то мы и хотим встретить дорогих гостей, — насмешливо заметил молодой лесоруб и, поплевав на ладони, с яростью принялся рубить каменистый ствол дзельквы.
Близ населенного пункта Васо увидел на придорожном столбе развевающийся красный флаг, а под ним небольшую дощечку с надписью: "Народу не нужно дворянство, а помещикам — земля. Смерть царскому самодержавию, жизнь — демократической республике!"
— А что, — повеселев, сказал Васо, — этот лес далеко не так уж и темен.
Дорога пошла мимо густого ольховника прямо к селению, дряхлая церквушка которого отчетливо виднелась на пригорке. У самого края селения чернели остатки сгоревшего здания. Гиго пояснил:
— Сельская канцелярия. Ее мы сожгли вместе с потрохами: долговыми бумагами и приговорами.
— По-людски сделали, — похвалил Васо.
В селении жизнь шла своим чередом. Мужчины ковали самодельные пики, женщины перекапывали дороги, детишки носились по улице, изображая разведчиков красной сотни. Из-за леса доносились ружейные выстрелы. То рекруты, уклонившиеся от жеребьевки, обучались стрельбе, на случай схватки с карателями.
— Царям теперь нас не легко покорить, — утверждал возница. Васо соглашался с ним:
— Куда там! Для этого надо завоевать всю Гурию. Но если они даже завоюют долины, вам останутся высокие горы. Их же врагам не одолеть вовеки!
Кто-то из приезжих ораторов уже опередил батумского паяльщика: в ограде деревенского храма при свете факелов была устроена сходка.
Сюда пришли дряхлые старики домоседы, с бородами белыми, как вечный снег в горах, и юноши, гибкие, проворные, с душой Автандила, полные отваги, жажды боя за свободу. Были тут и отцы семейств, согбенные от нужды многодумы. Между ними мелькали смуглые и черноокие лица их красивых дочерей.
Молодой батрак из усадьбы бежавшего Гуриели назвал имя приезжего оратора. Будет говорить Ираклий Теклидзе.
Васо вскинул глаза на поджарую фигуру приезжего. Вот новость — Ананий! Старый челябинский куначок, чтоб ему было пусто!
В чакуре и в черном башлыке, откинутом на плечи, Теклидзе выглядел местным уроженцем. Содержание его речи оказалось не новым для людей, слышавших в кружках другую правду. Оратор жаловался на "товарищей большевиков", которые, мол, переоценивают силы рабочего класса…
Васо весь задрожал. Сразу встала перед глазами картина яростного ночного спора с "тамадой". Старая история! Ну, теперь Ананий наговорит им тут с три короба.
А Теклидзе уже предостерегал своих земляков против создания революционных крестьянских комитетов.
— Пусть само Учредительное собрание начертает нам путь: революция или конституция! — взывал он. Людям не по душе пришелся оратор. Выходит, он выступает против революционных комитетов, а на них гурийская беднота как раз возлагала большие надежды. Комитеты сплачивали раздробленную массу крестьян, вели ее на борьбу с помещиками, делили помещичью землю, организовывали отпор войскам, являясь, таким образом, в глазах всего населения авторитетными органами народной власти.
И вдруг этот проповедник зовет людей назад, к пройденному этапу борьбы! Нет, тут что-то не так. Он ошибается. Комитеты должны быть сохранены. Люди всё больше хмурились. Васо прочел в их взглядах выражение возрастающего сопротивления. Это его обрадовало.
Ираклий Теклидзе сразу почувствовал, что здесь дух решимости сильнее духа сомнений. Он поспешил на ходу изменить направление речи.
— Да, народное восстание — великая сила. Но нельзя забывать, что это прежде всего стихия. А стихию заранее не распланируешь…