В то время как передовые части Рионского отряда захватили главный город Гурии — Озургеты, генерал Алиханов находился в дачной местности — Кобулетах. Он не торопился покинуть эту временную резиденцию. Здесь на морском берегу, под шум прибоя, в одной из роскошных дач, окруженной богатой тропической растительностью, генерал наблюдал за игрой в крокет жен штабных офицеров. Здесь же он получал донесения, в том числе и от частей тридцать третьей дивизии, поступившей в его распоряжение.
В один из тихих солнечных дней в штаб генерала пришло донесение, в котором говорилось о захвате лиц, подозреваемых в сочувствии мятежникам. Донесение, написанное офицером, задержавшим старика Давида и других, претерпело в канцелярских инстанциях ряд зловещих превращений. Бумажку эту читали и переписывали. Содержание ее уточняли разными домыслами жандармские чинуши, жаждущие наград и повышений по службе.
И вот на столе генерала-карателя бумажка имела уже такое содержание: "Во время движения передовых частей войск, вверенных вашему превосходительству, были захвачены некоторые лица, подстрекавшие туземное население к вооруженному бунту против законов и самодержавной власти обожаемого монарха". Далее шел список ста пятнадцати фамилий.
Генерал не затруднил себя чтением этого списка. Небрежно повертев в руках донесение, он бросил его на стол. Стоило ли еще разбираться в фамилиях "этих мерзких тварей"? Выпороть каждого десятого, а потом всех — по этапу в ссылку!..
К вечеру генералу донесли, что во время экзекуции над одним из десятых ("некоего Габо Ладошвили") другой арестант ("некий Давид Шуггава") потребовал прекратить истязание подростка. И так как на эти слова не было обращено никакого внимания, дерзкий Шупава выбежал из строя арестантов, выхватил из рук палача-стражника розги и нанес ими удар в лицо офицера, командовавшего экзекуцией.
Генерал наложил такую резолюцию: "С означенным мятежником Шупавой поступить по законам военного времени".
Все знали, что сам факт предания военно-полевому суду в Рионском отряде означает расстрел. К удовольствию тех дворян-помещиков, кто жаждал видеть в генерале "твердую руку", он охотно конфирмовал приговор и выехал в море на прогулку…
Старого желонщика должны были казнить на восходе солнца. Опасаясь беспорядков, казнь решили произвести во дворе озургетской тюрьмы. Просьба осужденного проститься со своими товарищами была отклонена. Исключением явился один только Габо, которого почему-то сочли близким родственником старика. В виде "милости" мальчику разрешили присутствовать при казни.
Габо, сеченный до крови розгами, лежал пластом на соломе и, казалось, был безразличен ко всему. Однако против желания тюремщиков, считавших мальчика чуть ли не безнадежным, он приподнял голову и слабым голосом произнес:
— Я хочу видеть дядю Давида. Пустите меня…
В сопровождении двух конвоиров мальчика вывели во двор, где вскоре должна была состояться казнь.
Наступил рассвет. Он был последним в жизни старика Давида. В эту ночь перед казнью старый желонщик, до полусмерти избитый тюремщиками, перебирал в своей памяти прошедшую жизнь, прожитую в вечной нужде. Сколько в ней было маленьких радостей и скорби! И сейчас даже трудно сказать, коротка была жизнь или длинна. Все промелькнуло, как во сне.
И только осталось ощущение усталости, как от тяжкого, изнурительного труда. С десяти лет он трудился в родном селении на жалком хизаньем надело своих предков. Потом еще двадцать лет батрачил у господ помещиков. Потом пять лет "подарил" царской службе с ее одуряющей муштрой и зуботычинами. А здоровье и силы последних двадцати лет отдал королям нефти. Сошли преждевременно в могилу жена, дочь, ставшие жертвами колхидской лихорадки. Скитался старый гуриец от Черноморья до Каспия и обратно. А дни за днями таяли, уплывали, словно облака на небе.
Когда спохватился, старость изрезала морщинами лицо, посеребрила бороду, согнула спину, унесла былые силы. Жалел старый желонщик, что так бесславно прожил лучшие свои годы. Если бы заранее знать, что так придется умирать, разве гнул бы безропотно всю жизнь спину? Лучше на мгновенье вспыхнуть яркой звездой, чем тлеть долгие годы сырой головешкой. "Ах, Габо, Габо, не удалось мне с тобой добраться к морю. Не удалось посмотреть нам вместе на свободные волны, на огромные корабли. Осталось, правда, одно — пусть маленькое — утешение: а все-таки восстал. Хоть поздно, но восстал!"