— Скажите же, скажите, что вы разделяете мои стремления сделать вас счастливой? Только одно слово, и я переверну всю свою жизнь…
— Ираклий Исидорович, что вы говорите? Зачем это, к чему? Не надо…
Он уловил в ее голосе нотки сдерживаемого недовольства. Конечно, она обижена на него за Магдину. Но разве он виноват в том, что его добрые, дружеские чувства принимаются ею за страсть.
Лара решительно поднялась:
— Остерегайтесь. Вас могут здесь увидеть, — с этими словами она отошла от окна и села подле спящей подруги. Теклидзе проводил ее долгим, непонимающим, растерянным взглядом и медленно пошел к кукурузнику…
Пятью минутами позже залаяла собака соседа. Несколько солдат остановились перед домом, где жили девушки.
— Кажется, сюда мы еще не заходили, — сказал один из них.
— Какого черта, — махнул рукой унтер-офицер, — тут живут княжеские крали. Знаю я этот дом. Пошли дальше, — и он со злобой толкнул ногой калитку, ведущую в соседний сад, где рвался и скакал на цепи ожесточенно лающий пес…
Пассажирские поезда в сторону Поти не ходили. Железнодорожники бастовали. Камо и Бахчанов направились в портовый город на фаэтоне, по колесной дороге вдоль морского берега. Неподалеку от окраины города стояли дозоры. Они никого не пропускали. Даже купцы, везущие товары, обязаны были иметь письменное разрешение нового начальника гарнизона фон Габильха. Избегая лишних встреч и возможности навлечь на себя случайные подозрения, путники решили заночевать в хижине рыбака.
С моря наползал сырой теплый туман. В нем едва поблескивали редкие вечерние огни недалекого порта. Забастовка прекратила погрузку марганца, и безлюдные иностранные корабли сгрудились у причала, словно мамонты на водопое.
Камо и Бахчанов долго не могли уснуть. Они раздумывали над тем, как лучше связаться с солдатами.
— Ладно. Утро вечера мудренее, — заключил Камо, свернулся калачиком и затих.
Ночью Бахчанов проснулся. Ему послышалось, что кто-то ходит. Камо спал. На его смуглом лице блуждала детски ясная улыбка. Может быть, он видел очень хороший сон. Не каждому дается такой душевный покой в условиях беспрестанных тревог. Поистине, к опасностям надо привыкнуть. Вдруг Камо открыл глаза:
— Ты чего, друг?
— Не спится.
— А мне так хорошо спалось. И прервал ты мой сон на самом интересном месте. Будто бы сидят у меня на коленях чьи-то ребятишки. А я им… оружие привез, — и рассмеялся. — Верно говорят, голодной курице просо снится.
— О том и меня гложут мысли.
— Вот и хорошо. Вместе что-нибудь и надумаем, — и потянулся к уху Бахчанова: — Слушай, друг, а не показать ли нам бумаги этого прохвоста Гуриели барону? Ведь смотри, какое удобство: едем по документу, выданному канцелярией самого наместника!
Сказано это было почти шутливым тоном, но Бахчанов знал: Камо часто так говорит о серьезных делах. Да, несомненно, бумаги наместника и письмо Алиханова в руках такого человека, как Камо, приобретали двойную силу. Он великолепно умел подражать жестам, голосу, походке изображаемых им лиц. И конечно, он мог добиться хотя бы приблизительного внешнего сходства с Гуриели. И Камо решился!
Встав чуть свет, они поехали дальше. Их путь лежал прямо в город, в штаб-квартиру барона Габильха. Камо сидел в фаэтоне в свободной позе и ел свой любимый миндаль, насыпанный в кулек. Когда показался конный разъезд, Бахчанова охватило волнение, невольно возникли мысли об аресте.
Конные дозорные на ходу обнажили шашки и подали знак остановиться. Кучер натянул вожжи и в смятении оглянулся на седоков. Камо спокойно продолжал есть свой миндаль. Подъехал патрульный. В тридцати — сорока шагах от него на сером коне сидел офицер и выжидательно посматривал на фаэтон. Камо величественным жестом подал патрульному казенные бумаги и лениво сказал:
— Вы растолкуйте, голубчик, как найти барона Габильха. Такая дьявольская дорога! И сколько упущено времени из-за этих бунтовщиков!
Патрульный почтительно осклабился.
Перехватив его пытливый взгляд в сторону Бахчанова, Камо небрежно бросил:
— Это со мной.
Глянув на развернутую бумагу с печатью, патрульный пробормотал "минуточку" и поскакал к офицеру. О чем они там говорили, неизвестно. Но только краснолицый офицер с бородкой "буланже" сам подъехал к фаэтону и отдал честь: