На улице, не оборачиваясь, Камо спросил:
— Ну, как самочувствие, друг?
— Пока превосходное, ваша светлость.
Бахчанов все еще не без удивления осваивался с той необычайной обстановкой, в которую попал благодаря своему товарищу. Такого смельчака он встречал впервые. Бесстрашие Камо казалось до предела опасным, хотя и не опрометчивым. Каждый шаг его был рассчитан до последнего мгновения. Причем Камо не рисовался, был скромен, не изображал из себя героя, хотя действовал при самых романтических обстоятельствах, какими так щедры будни революционной эпохи…
— Не волнуйся и не удивляйся, друг, — советовал он Бахчанову, — работай спокойно и уверенно, как и велит нам партия.
А услышав о себе слова восхищения, рассерженно заметил:
— Зачем хвалишь? Не люблю. Очень храбрый, говоришь? Выдумка! Храбрее нашего Ленина никого нет на свете!
Сопровождаемый "телохранителем", Камо медленно шел по лагерю. Из палаток слышался храп спящих людей, в стойлах хрустели овсом кони, на линейке раздавался мерный шаг часового.
Дневальный, увидев командира, отрапортовал, что все солдаты налицо. Значит, Турейко и Зураньян сдержали свое слово. Камо неторопливо прошел в полевую кухню, где под соломенным навесом клубился пар. Толстый малый в поварском колпаке сбивчиво доложил о том, что заправлено в котел. Заметив вспыхивающие огоньки папиросок у расколотых поленьев, "князь" спросил:
— Кто это тут раскуривает?
— Рабочие по кухне, ваше благородие. Вот и дровишки наколоты.
Повар торопливо показал на тощую вязанку дров. Смущенные появлением командира, солдаты стояли, пряча в согнутых ладонях цигарки.
Тут же выяснилось, что для работы было выделено только трое, а на кухне оказалось шестеро. И хотя от них не потребовали объяснения, один из солдат сказал:
— Душно, ваше благородие. Не спится, вот и калякаем.
Камо сделал вид, что не придает этому особого значения, и лишь многозначительно переглянулся с Бахчановым.
Среди палаток неподалеку от кухни он столкнулся еще с одним "полуночником".
— Почему не спите, Матахов?
Солдат, глядя куда-то в сторону, не совсем уверенно ответил:
— Курить, ваше благородие, захотелось. Думал огонька с кухни взять.
И снова "его благородие" сделал вид, что объяснение находит естественным, и прошел в свою палатку.
Чуть свет Бахчанов, разбуженный дневальным, был на ногах. Несмотря на ранний час, его соседи по нарам ворочались, перешептывались, иные разувались, точно откуда-то явились. Один или двое из них могли, конечно, находиться на дежурстве, но остальные никакого отношения к дежурству не имели и, следовательно, провели большую часть ночи в непонятном и странном бодрствовании.
Не задавая никому вопросов, Бахчанов оделся и отправился будить "командира", чтобы произвести выборочный обыск солдатских сундуков и мешков.
А потом все разыгралось по-задуманному. Пока фельдфебель Нутрянкин находился с ротой на полевых занятиях, "Тминников" рылся в солдатских вещах. И вот в одном из отделений второго взвода удалось обнаружить экземпляр брошюры Ленина "К деревенской бедноте". Уже по одному внешнему виду можно было понять, что эта брошюра побывала во многих руках. Находилась она не среди вещей, а под нарами в ямке, лишь слегка засыпанной песком. Очевидно, владелец брошюры торопился и не успел скрыть ее как следует. Радуясь находке, Бахчанов решил все же оставить брошюру на том же месте и пошел сообщить об этом своему другу.
Они установили, что брошюра была спрятана рядом с койками Зураньяна и Турейко. Можно было допустить, что она очутилась здесь случайно: кто-нибудь ее второпях подбросил. Но одно несомненно, что брошюру добыли солдаты еще в ту пору, когда в полку действовала организация. И теперь, когда связь с волей утеряна, солдаты вынуждены довольствоваться уцелевшими от обысков остатками революционной литературы.
На имя командира полка был составлен рапорт, в котором "князь" доносил, что ничего запрещенного в его роте при обыске не обнаружено…
В соседней роте во время обеда три солдата отказались есть сырой хлеб с закалом. Оки были посажены на гауптвахту. Этот случай вызвал сильное недовольство среди солдат.
Фельдфебель Нутрянкин с таинственным видом докладывал:
— Шушукаются, ваше благородие, и у нас!
— О чем же?
— О разном. И что, мол, нарядами перегружены, и тухлой солониной морят, и в город не пущают, держат, словно арестантов, книг не дают читать и за людей солдат не считают… О всяком таком шушукаются, ваше благородие. О Петербурге тоже…