— Я им пошушукаюсь, — повысил голос Камо, — знать бы, кто на такое способен.
— А то нетрудно, ваше благородие, — обрадовался. Нутрянкин, — я тут некоторых подкрутил.
— Как это подкрутил?
— Которому пообещал освобождение от нарядов, которому косушку водки.
— Толк получился?
— В самый аккурат, ваше благородие! Дознался я таким образом: ночами у кухни собираются. По шесть — восемь душ. Есть одна такая газетка у телефониста Рогидзе. Сундук ею оклеил. Ну, приказываю ему, вытряхивай свой сундук, какая у тебя прокламация? Он вроде бы в обиду. Это, говорит, божественное, только напечатанное по-нашему, — ох и ершистый, ваше благородие, этот Рогидзе. Сейчас есть слух, будто претензии солдаты хотят собирать. Хуже жалобы. Вроде б угрозы. И какие угрозы! Всему высшему начальству. Чего там! Страшно сказать!
— Ах, эти слухи, — отмахнулся Камо.
— Зацепка есть, ваше благородие. Матахов сам слышал собственными ушами. Он даже фамилии мне называл.
Тут Камо вспомнил ночную встречу с Матаховым, бесцельно бродившим по лагерю, и насторожился.
— Чего же взводный представил мне его как ненадежного?
Нутрянкин хихикнул.
— За шкалик водки Матахов что угодно сделает, ваше благородие. И кабы не то, давно бы его перевели в арестантские роты за буйство.
— Пьяниц мне не надобно.
— Но пока, ваше благородие, пусть выявляет, а там…
— Каких же лиц он заметил ночью?
Нутрянкин назвал. Все названные числились в списке "неблагонадежных".
— А этот кашевар, Фе… Фе…
— Федюев, ваше благородие. Ну то дурачок, теля. Ему бы только спать. Правда, парочку нарядиков стоило бы влепить за допущение на кухне посторонних, но тут больше виноваты дежурные по кухне, С них бы три шкуры слупить.
— Кто же такие дежурные?
Нутрянкин блаженно улыбался.
— Фамилии хоть сейчас, ваше благородие. Во вторник дежурил этот самый Рогидзе, а в среду Турейко.
— Вот и прислать их ко мне, — приказал Камо, переглянувшись с Бахчановым.
— Слушаю, ваше благородие. Только смею вот что сказать… Ну, Рогидзе, слов нет, темная личность. Турейко же очень исполнителен. До вас тут был его благородие штабс-капитан Ничихряков. Турейко у него в денщиках состоял. Ходовый парень, ничего не скажешь. Рыбу копченую, отменно вкусную, доставал всему офицерскому собранию. У него на консервном заводе дядя в мастерах. Так что ежели что, то с вашего разрешения… он бы того…
Нутрянкин замялся, заметив, что "начальство" хмурится.
— Что за рыба? Какое тут может быть попустительство? Разве в город отлучки не запрещены?..
— А у нас никто и не ходит, наше благородие. Я слежу вот как! Разве только лучших? Как поощрение? Например, Матахову? Тоже нельзя?
— Никому!
Нутрянкин крякнул, вытянулся и, поедая глазами начальство, попятился к выходу.
После ухода фельдфебеля Камо поделился с Бахчановым своими догадками. Не было никакого сомнения в том, что "Муравей" продолжает жить и влиять на мысли солдатской массы. Ясно было, что и враг не дремлет, пытаясь раскрыть и предать уцелевших подпольщиков. Вставала задача: создать благоприятные условия для работы организации и в то же время всячески затормозить происки предателей.
— Мое положение командира дает нам возможность хотя бы на сутки-двое обезвредить шпионов. Но тебе, друг, придется открыть "Муравья". Именно тебе, а не мне. В случае малейшей твоей оплошности и неудачи я могу тебя еще выручить, как командир. Но если я ошибусь — ошибка станет непоправимой.
Складывающаяся обстановка в полку повелевала действовать быстро и решительно. Утром, разыскав Турейко, Зураньяна и Рогидзе, купающих коней в речке, Бахчанов немедленно направился к ним. Подойдя ближе, он заметил, что все трое о чем-то оживленно разговаривали.
— Ребята, — обратился к ним Бахчанов, — что мне делать? Советуйте.
— Шо таке, хлопец? — повернулся к нему Турейко.
Бахчанов поманил их к себе и оглянулся:
— Шел я мимо кухни, вижу, что-то белеет. Думал, платок, а тут вот какая штука!
И он с большой осторожностью вынул из-за пазухи несколько прокламаций, привезенных им из Тифлиса, обращенных к "братьям-солдатам".
Увидев листовки, солдаты с удивлением переглянулись. Потом они настороженно и выжидающе посмотрели на Бахчанова. Но тот, внутренне чувствуя их поддержку, продолжал говорить тревожно и убежденно:
— Показать начальству — бед не оберешься: начнется следствие, побои, может еще арестуют. Не показать — донесут за сокрытие, ведь чужой глаз мог и видеть, как я взял. Что делать? Не знаю. Просто голова кругом идет.