Габильх растерянно заморгал глазами:
— Кто же он?
— Очень старательный человек. Фельдфебель Нутрянкин.
Габильх переглянулся с подполковником:
— Нут-рянкин?
— Так точно. Человек ценный, но опасный своими медвежьими услугами.
— И ви хотель арестовать такого, по вашим словам, ценний больван?
— Да, и только потому, что своими нелепыми действиями и непониманием вопросов тонкой политики он мешал моему плану.
— О! Тонкая политика?
— Так точно, барон. Если вам угодно, я готов пояснить свои слова.
Большое достоинство, с каким держался "князь", его рассудительная и спокойная речь, а главное, ореол, созданный ему высшим начальством, поколебали Габильха. "Стоило мне верить этому ослу Нутрянкину! — подумал барон. — Как бы не вышло какой-нибудь скандальной истории. Дойдет потом до ушей наместника". А вслух сказал:
— Што же это? Ваши распоряжения шли в угоду бунтарский элемент?
Габильх снова переглянулся с подполковником. Тот был, видимо, озадачен последним признанием "кавказского князя". На всякий случай барон придал своему голосу прежний дружеский тон:
— Не стойте, любезный князь. Садитесь. Итак, значит, ви сознаетесь, што-о…
— Да, сознаюсь, Отто Генрихович, и очень доволен, что вы меня вызвали. Для пользы службы будет очень хорошо, если меня сочтут политически неблагонадежной личностью!
И тут Камо смело и вызывающе взглянул на курляндского жандарма, выдержав его пристально-мертвый взгляд.
Потрясенный признанием "князя", Габильх обернулся к подполковнику.
— Ви понимайт што-нибудь, Ганс Францевич?
Шмольц не шевельнулся и ничего не ответил. Камо продолжал говорить. Да, барон должен понять, как сложна и трудна борьба с революционерами. Каждый офицер обязан знать, чем дышит его солдат, с кем дружит, о чем толкует. Только таким путем можно узнать, есть ли среди нижних чинов смутьяны. И уж потом-то сорную траву с поля — вон! Таково его, "Гуриели", давнишнее правило. Но как все это практически осуществить? Лучше всего сделать вид, что сочувствуешь революционерам. Надо подержать иногда на некоторое время в опале верных престолу нижних чинов, допустить "разговорчики", а потом в один прекрасный день надеть на смутьянов аркан. Вот почему и был арестован Матахов и ходит в опале незадачливый Нутрянкин.
Габильх спрятал свой монокль и глядел на "князя" уже с выражением благосклонности и добродушия. Он чувствовал себя приятно обманутым. В его глазах этот туземный офицер-оригинал заметно вырос. Барону понравилась тактика князя в отношении солдат. Барон понимал, что немного пересолил, приняв донос тупицы фельдфебеля за чистую монету. Однако что скажет подполковник Шмольц? Таков ли у него ход мыслей? И барон обратился к тому по-немецки:
— Видите, подполковник, какое нелепейшее положение создал доносчик. Мне кажется, что все это надо как-то исправить.
Но это пожелание никак не устраивало фон Шмольца. Ему хотелось чем-нибудь досадить этому выскочке-князю.
— Скажите, господин прапорщик, — обратился он к "Гуриели", — не можете ли вы назвать фамилии солдат, состоящих, по вашему предположению, в "неблагонадежных"?
Камо ответил утвердительно, но сказал при этом, что ему надо сделать повторную проверку. Он хочет быть окончательно уверенным в своих пока еще предположениях о том, что кандидатов в дисциплинарный батальон наберется не малое число.
Габильх с сокрушением покачивал головой:
— Подумать только, чтобы в отборном полку и столько ненадежных!
— В частях генерала Алиханова, Отто Генрихович, было не меньше, — утешил его Камо, — но вот таким методом выловили многих.
— Все это очень интересно, — процедил сквозь зубы фон Шмольц. А барону по-немецки сказал, что предпочел бы знать показания рядовых. О них же упоминал фельдфебель.
Габильх ответил, что солдаты Турейко и Федюев сейчас допрашиваются поручиком Крашенниковым.
Шмольц тотчас же вышел. Когда он вернулся, барон дружески беседовал с кавказцем.
— Ну, каково? — обратился к подполковнику Габильх. — Освободились от сомнений?
— Да, — отвечал сквозь зубы Шмольц. — Опрошенные нижние чины только хвалят прапорщика. По у меня есть одно принципиальное соображение.
И он на немецком языке настойчиво стал убеждать барона, чтобы тот не оставлял безнаказанной дерзкую самоуверенность князя, вообразившего, что ему в полку позволены любые эксперименты.
— Дело в воинском престиже, господин полковник. Прапорщик же нанес удар этому престижу. Дисциплина нарушена.
Габильх зашипел от смеха: