— Вы хотите, чтобы я наказал его? А он просит перевести фельдфебеля из его роты, как меру, необходимую для поддержания авторитета командира. Ну разве он не прав?
Шмольц не присоединился к мнению барона, он вступил с ним в длинный разговор, все еще не оставляя надежды очернить князя Гуриели. Камо не понимал немецкого языка и мог только по выражению лица барона догадываться, о чем идет речь. Но о чем бы она ни шла, теперь это для дела значения не имело, валено было только одно — авторитет князя Гуриели в глазах командира полка прочно восстановлен.
Прощаясь с ним, Габильх сказал, что сегодняшняя беседа "по душам" несомненно принесла пользу и привела к еще большему взаимопониманию. По совету подполковника барон потребовал представить список всех "подозрительных", и особенно вожаков. Фельдфебеля же обещал перевести в другую роту.
И вот теперь, когда была устранена опасность провала и установлена связь с уцелевшими отдельными членами разгромленной подпольной организации полка, пришел черед наконец приступить к решению главной задачи — захвату оружия и немедленной переброске его в надежное место. Нападение боевиков на цейхгауз намечено было совершить в тот час, когда рота будет мыться в бане.
За каких-нибудь полтора часа до начала боевой операции товарищи из Потийского комитета получили от Аракела известие: князь Гуриели вырвался из-под стражи. Ему удалось бежать в Озургеты и здесь поднять тревогу. Правда, повстанцы из сотни Шарифа в трех местах повалили телеграфные столбы и перерезали провода. Поэтому шифрованная телеграмма может прийти в Поти не раньше, чем будет восстановлена линия. Но генерал Алиханов направил в Поти на быстрых конях своих фельдъегерей. Обстановка осложнялась с каждым часом. Впрочем, Камо еще надеялся на удачный исход смело задуманного плана. Люди, посланные им на телеграф, донесли, что линия продолжает бездействовать.
— Идем, друг, скорее в роту, — сказал он Бахча-козу, — мы еще успеем вырвать клок шерсти с паршивой овцы. Но я думаю, где-то действовал предатель.
Едва они свернули в проулок по направлению к лагерю, как увидели мчавшихся через площадь всадников на взмыленных конях. То были алихановские фельдъегеря. У здания штаба полка всадники соскочили с седел и мгновенно скрылись в подъезде.
— Вот черт, — досадовал Камо, торопливо отстегивая шашку. — Ну что бы на полчаса позже! Ведь все шло правильно. Многое было учтено и предусмотрено. Очевидно, из всех случайностей менее всего можно предвидеть предательство.
Пробираясь в конспиративную квартиру, он в сердцах ругал тех, кто проворонил князя Гуриели, а может, и помог ему бежать.
До глубокой ночи многочисленные габильховские патрули и полиция рыскали по всему городу. Искали беглецов всюду; были проверены даже трюмы иностранных пароходов.
Тем временем Камо и Бахчанов отсиживались в лодке в прибрежных камышах Риона. Это была жуткая и памятная ночь. Из заболоченных ольховых лесов поминутно налетали полчища комаров. Они бы искусали прячущихся, если бы предусмотрительный Камо не прихватил с собой пару просмоленных мешков. С укрытой головой тут удалось кое-как прободрствовать до самого рассвета, под завывание шакалов, мяуканье лесных котов, шорохи проползающих гадюк и фырканье снующей взад и вперед по берегу голодной рыси.
Утром беглецов приютила семья одного портового рабочего. А на следующий день они благополучно перебрались в Хеты, затем в Кутаис, где их встретили товарищи. Камо здесь остался формировать боевые группы среди местных рабочих, Бахчанов же, по решению комитета, был направлен в Сухум для революционной работы среди солдат местного гарнизона…
Прием у кавказского наместника графа Воронцова-Дашкова начался ровно в десять. Рослый адъютант в аксельбантах встал в дверях и вызвал:
— Господин Кваков!
Изогнув спину, точно боясь запоздать с поклоном, временно исполняющий обязанности начальника тайной полиции торопливо прошел в приемную. Он был в зеленом вицмундире, при тонкой парадной шпаге. На пергаментном лице его застыло выражение чопорного почтения.
Это было первое представление вновь назначенному наместнику. И Кваков хотел оставить о себе наилучшие впечатления. После провала зубатовщины некоторые московские и петербургские охранники попали в опалу. Кваков же был просто перемещен на Кавказ и даже получил повышение. Но он еще не мог считать свое положение упроченным. Его дальнейшая карьера теперь целиком зависела от такого могущественного сановника, каким был здесь генерал-адъютант граф Воронцов-Дашков.