При появлении Квакова огромный грудастый дог потянулся к его штиблетам.
— Рекс, на место! — послышался ворчливый голос. Пес лизнул свой бок и лениво развалился у ног хозяина.
Граф Воронцов-Дашков — сухонький старичок с распушенными усами — сидел в кресле у раскрытого окна, опершись обеими ладонями на трость. За окном, в шуме знойного тифлисского утра, журчал дворцовый фонтан. По дорожкам сада расхаживала полная дама и поливала цветы из маленькой лейки.
— Садитесь, сударь, — неопределенным тоном сказал наместник.
Разведя в стороны фалды форменного сюртука, Кваков осторожно опустился на бархатное сиденье кресла.
Наместник расстегнул верхний крючок тесного мундира:
— Как вам нравится, сударь, это азиатское солнце?
— О, ваше сиятельство, — самым любезным и угодливым тоном отвечал Кваков, — после петербургских туманов здесь просто эдем.
— Эдем, говорите? Ну нет, милостивый государь, это не эдем, а раскаленная сковорода… Пятый день не могу выйти из дома.
Кваков с предупредительной учтивостью закивал головой. Всем своим существом он старался показать сочувствие и согласие, но в фарфоровых глазах его была настороженность. Он прекрасно знал, что истинной причиной отсиживания наместника во дворце являлась не жара, да и аудиенция назначена вовсе не для разговора о погоде. Кваков ждал. Дог смотрел на него немигающими рыжими глазами. Испытывая безотчетное желание как-то задобрить пса, Кваков выдавил из себя деревянную улыбку. Дог мотнул своей толстой башкой и тихонько взвизгнул. Воронцов-Дашков похлопал пса по спине.
— Ну, ну, чего ты, дурак?
— Какой прекрасный… — пробормотал Кваков. Он хотел сказать "пес", но не осмелился произнести это слово.
— Большой лосун и ленивец, — проворчал наместник. Он раскрыл плоскую коробку, достал из нее белую лепешку и кинул прямо в морду дога. Пес чавкнул пастью и снова устремил выжидательный взгляд на полицейского чиновника.
— Вызвал я вас вот по какому поводу, — вдруг изменившимся тоном заговорил наместник, — а впрочем, пожалуй, вы сами знаете по какому.
— Никак-с нет, ваше сиятельство.
— Не скромничайте, сударь. Мне рассказывали о вас как о человеке весьма проницательном.
— Осмелюсь доложить вашему сиятельству, что действительно мои скромные заслуги были оценены покойным Плеве. Что касается моей осведомленности, то… некоторая растерянность, потом вопрос, заданный мне врасплох вашим сиятельством…
— Врасплох, врасплох! — Воронцов-Дашков постучал обручальным кольцом по набалдашнику трости. — А как же иначе? Жизнь только и берет нас врасплох.
И вы, сударь, по долгу службы должны быть первым готовы к ее неожиданностям.
Дог, взвинченный сердитым тоном хозяина, вновь потянулся было к штиблетам Квакова. Наместник шлепнул пса по жирной спине, и тот, присмирев, положил морду на свои сильные лапы.
— На посту, врученном мне его величеством, я, как человек новый, хочу войти в контакт с непосредственными исполнителями монарших велений, — продолжал Воронцов-Дашков, подняв желтый палец по направлению портрета, на котором был изображен курносый гусар с выпукло-оловянными глазами. — Мне, сударь, надоела официальная ложь донесений. Меня уверяют, что крамольное движение в крае с успехом подавляется. А между тем, как известно, оно есть по-прежнему. И выходит, что даже репрессии бессильны изменить положение вещей. Вершки скашивают, а корни, корни-то, сударь, в земле. Согласны с этим?
— Хочу думать вашими мыслями, — торопливо ответил Кваков.
— И вы, как императорский чиновник, должны бы испытать стыд…
— Мучительный, ваше сиятельство. Мой долг…
Воронцов-Дашков вспыхнул:
— Долг? Оставьте, пожалуйста, это слово. Оно стало пустым заклятьем. Где меры, милостивый государь?
— Меры, ваше сиятельство, приняты, — робко заметил Кваков, хорошо понимая, что его карьера, так удачно начатая при предшественнике Воронцова-Дашкова князе Голицыне, сейчас танцует на острие ножа.
— Какие же это меры, — воскликнул наместник, не забывая вновь дать успокоительного шлепка псу, — если даже в Санкт-Петербурге язвят по поводу бесплодных усилий здешней полиции?
Воронцов-Дашков уставился, как ему казалось, испепеляющим взглядом на оцепеневшего Квакова.
— Все это, сударь, у вас пока лишь теория, а дел-то нет. По теории все великолепно, а на практике? На сей счет существует одна армянская пословица: ослу было известно семь способов плавания, увидев же воду, он забыл все.
Кваков поднял намеренно кроткий взгляд на хрустальные подвески. Он знал: граф слывет человеком крутого, деспотического нрава и не переносит ни малейшего оттенка возражения.