— Ну как, например, вы объясните: кто таков лже-Гуриели, наделавший столько шума? — продолжал допытываться наместник.
— Ваше сиятельство, — начал Кваков вкрадчивым голосом, — по данным, имеющимся в наших руках, это политический заключенный, эсдек, бежавший из батумской тюрьмы, Симон Аршакович Тер-Петросов, или Петросян, некогда арестованный с грузом противоправительственных прокламаций. В последнее время он действовал с помощью другого эсдековского боевика Бахчанова, тоже опасного государственного преступника. К розыску и обнаружению означенных лиц, ваше сиятельство, меры приняты.
— Меры, меры… Журавель в облаках, да и только.
— Ваше сиятельство, вся операция была поручена моему помощнику Ионе Мухтаровичу Дастропулосу.
— Ваша вина, сударь, если в помощники подбираете людей неудачливых или малоспособных.
Кваков в раздумье жевал губами. Он не считал Дастропулоса слабым. В мире тайного сыска этого жадного к деньгам космополита, сменившего Константинополь на Тифлис, ценили очень высоко. И неважно, что своими мягкими манерами и учтивой улыбкой он больше напоминал великосветского красавца ловеласа, нежели филера крупного ранга. По части охоты на революционеров он был ловок, неутомим и свиреп, как волк. И не его вина, что на этот раз операция не увенчалась успехом. Но заступиться сейчас за него — значит подставить себя под удар, и Кваков предпочел дать другое объяснение: он немедленно распростится со своим помощником, едва только тот допустит повторный промах.
— Мало утешительного, мой сударь, сулит ваше ведомство. Очень мало, — сказал Воронцов-Дашков. — А события нас не ждут. Они несутся и растут, как снежные лавины. В водоворот политики, революции втянулся даже мужик-инородец. Слыханное ли дело: ничтожная Гурия объявляет бойкот всему государственному строю империи и становится на путь мятежа! Ах, как было неосторожно делать закавказский край местом ссылки политических! Впрочем, отныне властью, мне данной, я буду всех подозрительных ссылать в сибирскую тайгу, в тундру, только бы подальше от нашего края!
Он раскрыл портсигар, стал доставать папиросу, пес с любопытством вытянул морду и алчно задвигал влажными ноздрями.
Кваков понял, что буря прошла мимо, и окончательно осмелел.
— Разрешите одну мысль, ваше сиятельство. А что, если бы по общеимперскому примеру объединить тут истинно верноподданных и преданных престолу состоятельных молодых людей в монархические союзы? При них должны бы действовать этакие вооруженные группы защиты трона. Не находите ли, ваше сиятельство, в подобном плане нечто романтическое для молодых умов?
Воронцов-Дашков поморщился:
— Едва ли, сударь мой. Не те времена. После достопамятных событий Девятого января молодежь скорей пойдет в красные дружины. Скрывающийся, разыскиваемый или томящийся в подземельях Монте-Кристо ближе мальчишескому сердцу, чем эти ваши, как их… группы защиты… А впрочем… Если угодно двору… Отчего же… — И, посмотрев на старого льстеца каким-то пронизывающим взглядом, сухо прибавил: — Ведь вот вы и сами в юности, говорят, играли в революционные кружки. Сознайтесь, играли же?
Глаза Квакова растерянно забегали:
— Был, ваше сиятельство, такой грешок. Молодозелено. Гимназическая незрелость. Пагубная среда.
— Да не оправдывайтесь, сударь, в грехе замоленном. Я сам когда-то хаживал в масонах!
Он в раздражении чиркнул спичкой по коробку, закурил папиросу и, следя за тем, как медленно улетучивается табачный дым в открытое окно, уже другим, более сговорчивым тоном добавил:
— Что еще у вас там оригинального?
— Дошли до нас сведения, ваше сиятельство, что социал-демократы — "беки" — деятельно готовятся к Третьему Всероссийскому съезду своей партии.
— Беки, меки… мне еще разбираться в этой абракадабре. Читал я тут одно губернаторское донесение о штучке, выкинутой вашими "беками" где-то в Лекуневи, — так, кажется, называется тот пункт. По-моему, таким и виселицы мало. Экзекуция! Пять тысяч палок, как при незабвенном Николае Павловиче. Вот то-то! — Наместник, кряхтя, поднялся. — Нет, что ни говорите, а в старину, во времена Цицианова, все делалось куда проще! Пошлют пяток воинских команд, выжгут для острастки пару-другую десятков непокорных аулов — и точка… А теперь… Да уж ступайте, сударь. Я устал. Вы же смотрите действуйте, старайтесь, и не хитрите со мной!
Он погрозил попятившемуся Квакову тростью. Дог вскочил, тихонько зарычал, уши поставил конем и весь напружинился, точно перед прыжком. Но последовал легкий шлепок хозяина, и пес лёг, уронив свою морду на вытянутые лапы.