Он отправил жену с детьми в Цюрих, надеясь, что сыну, едва оправившемуся от болезни, больше подойдёт воздух гор, нежели едкие дымные туманы Темзы. Кроме того, он полагал закончить в Цюрихе свое университетское образование, прерванное в России политическим преследованием.
После отъезда семьи Промыслов разыскал в Степни капитана "Харибды". Дик Фредли, человек с плоским лицом и квадратной бородой, как у короля Генриха Восьмого на старинных портретах, с неохотой показал свое судно. Оно понравилось Промыслову. Зашел разговор о беспошлинном провозе "зингеровских машин" в один из прибалтийских городов. Дик Фредли, поняв, с кем имеет дело и что будет за "товар", не сбавил ни шиллинга.
Промыслов уступил. Уж больно ему понравился этот бывалый "морской волк", да и не терпелось поскорее осуществить свое желание.
Когда же все было оговорено, Фредли потребовал немедленного задатка в сумме трехсот фунтов.
— Если вы не внесете задаток через час — "Харибду" зафрахтуют шотландские рыбопромышленники.
Напрасно Промыслов уверял, что деньги он может принести лишь завтра.
— Нет, — упорствовал капитан "Харибды". — Только сейчас. Я не единственный владелец судна, а только совладелец и вынужден считаться с требованиями моего компаньона. Он же привык вести дела только при наличии задатка.
Тогда Промыслов выпросил себе два часа на поиски кредиторов и в тот же вечер постучался к ростовщику. Обо всем этом он рассказал старому другу по дороге в Ист-Энд. Бахчанов слушал его рассказ с большим интересом и с особой живостью. Несколько неожиданным ему показался факт вступления друга в гражданский брак с Татьяной, но все же он воспринял это как естественное закрепление привязанности Глеба к семье умершего Лузалкова.
Они подошли к одному из стандартных кирпичных домов, покрытых копотью. Здесь-то Глеб и снимал комнатушку, все убранство которой состояло из стола, кровати да этажерки с книгами.
Раскрыв одну из книг, он вынул из нее фотографическую карточку:
— Вот наша семья!
На карточке была изображена Татьяна Егоровна вместе с детьми и мужем.
Последний раз Бахчанов видел молодую женщину года три тому назад. За это время ее лицо немного изменилось. Оно пополнело, глаза смотрели суровее. И вся она с гладко зачесанными волосами, с белым воротничком на темной кофточке, казалась похожей на строгую учительницу. Как бежит время! Кажется, будто совсем недавно он считал Таню избранницей своего сердца. А ведь то было в юношеские годы. Настоящее же оказывалось сильнее прошлого. Стоило Бахчанову лишь на мгновенье представить себе улыбку Лары, как он вновь испытывал к этой девушке сильное чувство. Удастся ли с ней встретиться? Если это и произойдет, то невозможно предугадать: разделит ли она его тревожную и трудную жизнь?
Вздохнув, Бахчанов вернул карточку Промыслову.
— Я от души рад за вас обоих, — сказал он.
Промыслов добродушно улыбнулся:
— Благодарю, дружище. А теперь посмотри, какой гостинец мы посылаем нашим братьям.
С этими словами он выложил на стол образцы браунингов.
— Вот с каким грузом "швейных машин" в одну из распрекрасных ночей "Харибда" выйдет в сине море.
— А капитан "Харибды" не проговорится?
— Дорогой Алексис, я не впервые сталкиваюсь с этим сортом публики. Первым условием контрабандисту я поставил: абсолютное соблюдение тайны. Поощрение — десять процентов сверх обусловленной суммы по окончании рейса. И этот тип, движимый жадностью к своим десяти процентам, уже принял меры предосторожности. Он распустил слух, что ставит шхуну на полтора месяца в док.
Впрочем, соловья баснями не кормят. Лучше подумаем о программе нашей застольной встречи. Учти только: у меня не будет ростбифов, пудингов и прочих гвоздей британской кулинарии. Не знаю, как ты, а я по-прежнему предпочитаю борщ полтавский да селедочку астраханскую с горячей бульбой…
— А разве тут все это можно достать?
— В эмигрантских кругах Уайтчепля — сколько угодно!..
За обедом Промыслов много рассказывал о своих впечатлениях, вынесенных им со Второго съезда партии.
— Никогда не забыть мне Ленина, неустанно атаковавшего явных и скрытых антиискровцев, блестяще громившего весь Олимп оппортунизма. Помню Плеханова (тогда он еще был с нами), стоящего со скрещенными руками на трибуне, его высокий лысеющий лоб, нависшие брови. Как величественно прозвучали для нас тогда его знаменитые слова о том, что для тактики партии благо революции превыше всего!..