Потом друзья забрались на империал омнибуса. Промыслов хотел бегло познакомить Бахчанова с Лондоном.
За Риджентс-парком они попали в Примроз-Хилл, где когда-то жил Герцен, "отделенный от мира далью, туманом и своей волей". С загородного холма хорошо просматривалась перспектива города с его соборным куполом, башнями, стритами, хаосом зданий, овальными и квадратными скверами, с бесчисленными фабричными трубами, окутанными дымом. Впечатление от них, похожих на стволы огромнейших деревьев, было таким, будто вдали горел строевой лес.
От Примроз-Хилла недалеко и до прославленных Хэмпстедских лугов, любимого места прогулок Маркса и Энгельса. Далее Промыслов проехал со своим спутником в Камберуэлл, где впервые Маркс поселился после изгнания с континента. Затем они побывали на Лейчестер-сквер, на Дин-стрит, в пролетарском квартале Сохо, населенном эмигрантами разных национальностей. Там, в невыносимой нужде, в свое время жил и боролся этот великий гражданин мира. Дом на Мейтленд-парк-род был последним жилищем Маркса. Отсюда в десяти минутах ходьбы, на Риджентс-парк-род, жил Фридрих Энгельс; у него по воскресеньям собирались старые солдаты революций девятнадцатого века.
Видел Бахчанов и знаменитый дом Сент-Мартинс-холл в Лонг-Эйкре, где сорок один год тому назад на многолюдном митинге было положено начало Первому Интернационалу.
Новые улицы — новые достопримечательности. Холфорд-сквер… Кларкенуэлл-грин…
Как не вспомнить эти уголки, связанные с деятельностью славной ленинской "Искры"!
Лондон, разумеется, невозможно исходить в один день. Они появлялись лишь в тех уголках, куда представлялась возможность заглянуть в первую очередь. Хотелось еще и еще бродить по этим улицам, полным калейдоскопического движения. Но свободного времени почти уже не оставалось.
— Ладно, Алексис, — сказал Промыслов, прощаясь на уличном перекрестке с Бахчановым, — не сегодня, так завтра мы попытаемся съездить с тобой еще в одно достопримечательнейшее местечко. И знаешь в какое? На палубу "Харибды"!
Глава четырнадцатая
СТРАНИЦА ИСТОРИИ
В эти предсъездовские дни делегаты без дела не сидели. Каждый из них входил в ту или иную комиссию по подготовке материалов, подлежащих обсуждению. Цхакая, например, выбрал себе аграрную комиссию, Бахчанов же последовал совету Землячки и записался в военную.
Но всем одинаково хотелось до съезда повидаться с человеком, который олицетворял собою сердце и душу партии. Миха, встретившись с Бахчановым, тотчас же договорился с ним вместе пойти к Ленину.
Они шли по лондонским улицам. Миха, забрав в кулак бороду, вслух мечтал:
— Еще каких-нибудь денька два ожидания, и начнет свою работу долгожданный съезд! А побыть на нем — это, пожалуй, истинное счастье для нашего брата-практика.
Далее он сказал, что Ленин предложил ему выступить на съезде с докладом по крестьянскому вопросу и поделиться опытом партийного руководства борьбой крестьян в Гурии. Да и понятно почему. Крестьянская война против самодержавия должна поддержать героическую борьбу городского пролетариата.
Подтрунивая над пестротой одежды приехавших делегатов, Миха шутил:
— В самом деле, о чем говорит твоя ученая шляпа и моя разбойничья бурка? Здесь, в Лондоне, слава богу, никто не обратит на это внимания. Там же, в Российском царстве, уверен, что трое из десяти приняли бы нас за провинциалов, двое за шарлатанов, остальные за террористов. Но что поделать? Шляпа тебе к лицу, а я человек субтропиков. На север без бурки, как эскимос без оленя, не двинусь.
Он не без юмора рассказал, как за Харьковом всполошил своей буркой двух жандармов.
— Кинулись, что барсы, да в трех шагах замерли от страха. Боятся, как бы не жахнул из-под бурки бомбой. Я зову их в купе: "Заходите, служивые, заходите. А то крутится вокруг воровская публика: боюсь за свою корзину". Они в ответ: "Чего же бояться? Или там уж такой ценный товар?" И переглядываются, шельмецы. Чую, на подозрении я у них. "О, говорю, можно сказать, содержимое корзины вся цель моей поездки". Один из церберов садится против корзины и смотрит с особым, то есть полицейским, любопытством. Второй страж на всякий случай стоит в дверях, как бы ненароком положив руку на кобуру. Тут я осторожненько приоткрываю крышку корзины и в напряженной тишине показываю им, конечно с самым таинственным видом, прекраснейшего сорта крупные ананасные груши. На мордах моих жандармских дворняжек полнейшее разочарование. Можно сказать, зеленейшая скука. А я в неописуемом восторге! "Вот, изрекаю, полюбуйтесь. Разве не фурор? Где теперь на севере диком встретишь такую красоту? Нигде, даже у Елисеева в Петербурге". Посмотрели они с досадой на зарвавшегося "торговца" и ушли. Им и невдомек, что под верхним рядом груш лежат образцы нашей местной нелегальной литературы, которую я привез, чтобы показать товарищу Ленину.