Дом в Лондоне, где по приезде из Женевы остановился Ленин (по съездовскому мандату делегат от одесской организации), был темный, четырехэтажный, с широкими окнами.
В квартире находились люди. В одной из комнат против окна стоял молодой человек в пиджаке, надетом поверх узорчатой косоворотки, и разговаривал с двумя приезжими товарищами. Кто-то из вошедших вслед за Цхакая и Бахчановым (как потом выяснилось, делегат от самарской организации) весело приветствовал молодого человека:
— Салют, товарищ Воинов!
— Салют, Петр Петрович, — отвечал тот, прищуривая близорукие глаза.
Бахчанову еще не было известно, что Воинов, он же Луначарский, один из видных деятелей партии, работал в редакции газеты "Вперед" и слыл в кругах революционной эмиграции мастером публичных рефератов.
— Наверно, военный доклад дорабатываешь? — полюбопытствовал самарец.
— Нет, дело уже закончено. А все потому, что Ильич помог. Он и тезисами снабдил, и проект резолюции составил, и вообще обстоятельно проконсультировал с военной стороны.
— Даже с военной?
— А как же! Могу засвидетельствовать, что из всех нас Ильич, пожалуй, самый подготовленный человек в военном деле. Он недаром проштудировал в женевской библиотеке всю литературу по баррикадной тактике…
Вдруг кто-то в соседней комнате отодвинул стул, послышались быстрые шаги, шевельнулась дверная ручка, и на пороге появился коренастый и плотный человек.
Все в нем: задорный блеск глаз, морщинки, сбежавшиеся по углам их, топорщившиеся усы и сильный открытый лоб мыслителя, даже потертый "эмигрантский" пиджак — показалось Бахчанову сейчас особенно близким и дорогим.
— Здравствуйте, Владимир Ильич! — сказал он взволнованно.
— А! Вот кого еще ветер занес с родной сторонки! — Ленин сердечно тряс руку Бахчанова, улыбался. Стоящим же возле него сказал: — Этот товарищ был еще в самом первом моем кружке за Невской заставой.
Когда после взаимных приветствий Миха объяснил, что Бахчанов прекрасно чувствует себя на Кавказе, словно там вырос, Ильич поинтересовался:
— И языки познали?
— Языки даются труднее, Владимир Ильич, — пошутил Миха, — зато в чихире он разбирается, как настоящий джигит. Пьет и не пьянеет.
Рассмеялись. Ильич стал придвигать стулья:
— Но чего же вы стоите, товарищи? Рассаживайтесь, рассказывайте. У вас ведь богатый праздничный материал.
— Да тут и будничного много, — заметил Бахчанов.
— Это не минус. Будничная сторона работы самая интересная. — И Михе: — Доклад привезли?
— Привез, Владимир Ильич.
— Очень хорошо.
Узнав, как народ Гурии сжигает сельские канцелярии, изгоняет помещиков и царских чиновников, он от удовольствия потер свои сильные руки.
— Вот это плебейская расправа! — И, по-видимому очень довольный сообщением, попросил осветить военную сторону дела. Цхакая тотчас же выполнил это пожелание.
— Одна Гурия, как вполне классово созревшая, может хоть сейчас выставить пятнадцать тысяч отборных людей, — горячо уверял он. — Беда наша, Владимир Ильич, в том, что оружия страшно мало. Боевики добывают его всевозможными средствами. Не гнушаются палками с набитыми гвоздями. А хевсуры приносят даже средневековые кольчуги!
— Слышите, Анатолий Васильевич! — Ленин обернулся в сторону Луначарского и с самым серьезным видом заключил: — Все это заслуживает быть поставленным на повестку дня съезда. Вопрос далеко не местный.
Заложив пальцы в прорезы жилета, он в раздумье сделал несколько шагов к двери и обратно. События на Кавказе, по его глубокому убеждению, только подтверждали правильность большевистского анализа российской революции и жизненность боевого опыта пролетариата и крестьянства.
Когда Бахчанов упомянул о настойчивых попытках правительства вызвать национальную и расовую вражду в народе, глаза Владимира Ильича насторожились.
— Правительство начинает гражданскую войну, — суровым тоном сказал он и, остановившись посредине комнаты, гордо вскинул голову, — тем лучше. Мы тоже стоим за гражданскую войну. Уж если где мы чувствуем себя особенно надежно, так именно на этом поприще… Vive le son du canon, скажем мы словами французской революционной песни: "Да здравствует гром пушек!"