— Мы их тут здорово пуганули, — посмеивался сапожник. — Ведь у нас появилось настоящее огнестрельное оружие.
— Вероятно, бомбы и маузеры?
— О нет!
Оказалось, из двадцати трех человек, находившихся в этом отряде, только двое имели карабины, купленные у дезертиров. Остальные были вооружены тремя смит-вессонами, ножами и зазубренной шашкой, отбитой у городового.
— Ну, хлопцы, хвала и честь вам, если вы в таких условиях наводите страх на драгун, — похвалил Матек и пообещал на долю дружины сапожников раздобыть хотя бы пяток браунингов. Сапожник и его товарищи помогли Бахчанову и его спутникам пройти к нужному переулку.
Был уже полдень. Июньское солнце палило немилосердно. Каменные мостовые накалились. Над силуэтами зданий и множеством недымящихся фабричных труб крутыми белыми башнями подымались кучевые облака. В неподвижном горячем воздухе резвились, щебеча, ласточки и жужжали синеватые мухи. На крышах и балконах многих домов необычайное зрелище: лодзинцы складывали кирпич и куски тротуарных плит. Это шла подготовка к "бомбардировке" войск. А их было немало: полки пехотные, драгунские, казачьи…
Власти мечтали об избиении и кровопускании, подобном тому, какое было в день Девятого января в Петербурге. Однако на этот раз самодержавие имело перед собой не "коленопреклоненных бунтовщиков", полных слепого доверия к царской "справедливости".
Ходьба по солнцепеку утомила Бахчанова. Пересохло во рту, болела голова. Черный картуз, купленный у варшавского крамника, только притягивал к себе тепловые лучи.
Бахчанов подошел к будке. Хотелось знать, не продают ли тут прохладительных напитков. Из будки выскочили два жандарма. Бахчанов не растерялся. По-прежнему обмахиваясь газетой, с невинным видом заезжего простачка он поинтересовался:
— А почему сегодня закрыты лавки и даже паршивым квасом не торгуют?
Жирный жандарм с редкими баками пожал плечами:
— Какой тут квас, борода! Это тебе не Калуга… Видать, тебе бы только свой купеческий интерес блюсти, а на все остальное плевать.
Бахчанов обрадованно закивал головой:
— Тем и грешен. Ей-бо. И скажу, господа, так: наш купецкий антирес в одном — закупать товару разного и сбывать его выгодно всякому. Другого антиресу отродясь не знавал.
— Вот то-то и оно! — нравоучительным тоном заметил жирный жандарм. А второй, с лицом скопца, хмуро прибавил:
— Не ко времени за товаром приехали. Тут бунтуют, а вы путаетесь…
— Прямо незадача! — Бахчанов поскреб в затылке. — Недаром баба не пущала ехать. Ты, грит, смотри, Еремка. Сон мне дурной приснился: будто кота купают, а у него шесть лап, и все без шерсти. Зага-ад-ка!
Второй жандарм только махнул рукой, как бы прогоняя досужего купчину с его дурацкими снами. Тот замигал веками и побрел восвояси.
У аптеки стояли Янек с Матеком и с тревогой ждали: схватят русского товарища или нет?
Но обошлось.
Через четверть часа все трое пришли к сестре Людвига Ланцовича — Анеле, работнице Видзевской мануфактуры. Девушка занимала подчердачную комнатушку вместе со своей подругой Ревеккой, молодой работницей фабрики Громана.
От накаленной крыши в комнатке стояла невыносимая жара. Анеля, бледная, худенькая девушка с золотистыми косами, принесла мужчинам целый чайник холодной воды:
— Напейтесь. Брат скоро придет.
Пили и посмеивались, вспоминая дорогу. От Анели узнали: Лодзинский комитет социал-демократической партии Польши и Литвы назначил Ланцовича начальником крупного отряда, оборонявшего три важные уличные магистрали.
— Людек всю ночь не спал, ничего не ел и разве только вот сейчас перекусит, — пожаловалась девушка Янеку. С Анелей Янек был особо предупредителен. Молодые люди обменивались многозначительными взглядами, и легко можно было догадаться, что они неравнодушны друг к другу.
Анелина подруга, бойкая темноглазая смуглянка, торопилась вышить золотые буквы на красном шелковом знамени, чтобы успеть передать его участникам уличного митинга.
Вдруг вошел Ланцович, при взгляде на которого Бахчанов широко улыбнулся и протянул руки:
— Старому буревестнику почет и уважение!
— Кого вижу! Пан богослов! — Ланцович с радостью и удивлением обнял русского друга. Бахчанов не мог не объяснить лодзинскому повстанцу правду о причинах своего превращения в "пана богослова" в Лекуневи, и это только еще больше обрадовало Ланцовича.