— А где же мой разлюбезный Эдмунд? — спрашивал Ланцович. — Не с тобой?
— Нет, — отвечал Бахчанов. — Но я надеюсь с ним встретиться.
Лодзинец был весьма доволен тем, что оружие, доставленное Бахчановым, целиком отдавалось в распоряжение Лодзинского комитета.
— Очень разумная мера, — уверял он, — если только понять, что сейчас делается в нашей старой неугомонной Лодзи.
Он упрашивал Бахчанова погостить тут хоть денек.
— Я познакомлю тебя с моими боевыми товарищами. С сестренкой, конечно, сам познакомился? Вот и отлично. Анелька у меня боевая. Скажу по секрету: у меня есть такое предчувствие (он лукаво посмотрел сначала на Янека Кшитского, потом на сестру) — скоро нам гулять на свадьбе. Но это между прочим. А сейчас хочешь побывать на нашем митинге?
— Непременно…
Они пришли на узкую кривую улицу, со старыми домами, тесно прижавшимися друг к другу. Кривизна улицы, по словам Ланцовича, предохраняла обороняющихся от картечного огня войск. Поперек ее были сооружены две баррикады: главная и запасная, или железная и деревянная. Первая так называлась потому, что для ее постройки пошли чугунные стволы фонарей, металлические решетки, трубы, железные бочки.
Вторая баррикада состояла из дров, принесенных жильцами прилегающих домов. По объяснению Ланцовича, назначение столь шатких и непрочных укреплений заключалось в том, чтобы задержать неприятеля под выстрелами, поражая его не столько со стороны баррикад, сколько из верхних этажей.
Люди, вышедшие из жилищ на летучий митинг, шумно и взволнованно толковали о предстоящей схватке. Голоса, топот ног сливались в один нестройный гул. Как только начали говорить ораторы, в огромной толпе водворилось молчание. Лица у всех были возбужденные, задорно поблескивали глаза.
Вот из-под простой кепки глядит круглое лицо с выбритым подбородком и трехъярусными "старопольскими" усами. То "пан кочегар", получающий шесть-семь гривен у пана фабриканта. Там простой черный картуз на кудрявой голове горбоносого юноши — невольника пресловутой "черты оседлости". За юношей пожилой мастер с трубкой в зубах и в шляпе нездешнего фасона — потомок силезского ткача, некогда переселившегося на берега мутной Лудки.
Вон там улыбается шестнадцатилетняя деревенская девушка в голубом ситцевом платье. В дар шерстяной фабрике ею принесен розовый цвет щек и наивные надежды. Рядом с этой девушкой усталое, уже не улыбающееся желтое лицо преждевременно состарившейся женщины. Панам фабрикантам она обмыла тысячи пудов шерсти, и годы этой работы отняли у женщины и цвет лица, и надежды.
И тут же под красным шелковым знаменем, принесенным Ревеккой, — боевики, молодые, крепкие, здоровые, полные воли и борьбы, жаждущие смести ненавистный режим. Руки их держат палки, ножи, карабины, револьверы. Вот она, пробудившаяся, грозная масса повстанцев, о выступлении которой он, Бахчанов, мечтал долгими днями, неделями, месяцами и годами. А сколько бодрости, веры в конечный успех в словах этих простых и решительных людей!
— Оглянитесь, товарищи безоружные, разве у вас нет никаких надежд? — взывал оратор в холщовой блузе. — Перед вами целый ходячий арсенал: городовые, жандармы, драгуны, казаки. Только успевай разоружать!
В ответ — грохот веселого смеха, рукоплескания, клики.
— Браво, Франчишек!
— Своим восстанием мы кинем факел в пороховой погреб царской империи! — страстно уверял второй оратор.
— Мы не дадим перебить себя порознь! — восклицал третий.
— Не дадим! Правильно, Якуб.
— Долой Россию! — раздался чей-то тонкий голос.
Матек, покраснев, взобрался на штабель дров.
Встал, выпрямился, повел своими мощными плечами.
— Кто сказал "долой Россию"? Оговорился он, что ли? А какую, спрашиваю, Россию? Разве он не знает, что там тоже восстал народ против царя? Разве польский рабочий не знает, кто его враг, а кто его друг? Наш враг — это царизм, самодержавие. Наш друг — это русский рабочий, такой же страдалец и такой же борец, как и мы с вами!
— Правильно рассуждаешь, Матеуш!
— Верно! — слышались одобрительные голоса.
— Мы вместе с русскими братьями должны и будем бить подлых слуг царя Николая. Пусть же здравствует наше братство и Российская демократическая республика!
Рукоплескания проводили его с импровизированной трибуны. Но вслед за тем послышались упрямые возгласы: