— А какое нам дело до москалей?
— Москали — каты. Они по ту сторону баррикады.
Ланцович с горечью покачал головой:
— Живуча же эта отрава… А всё националисты, эндеки…
— Вот что, — сказал Бахчанов, — я тоже, пожалуй, скажу.
Ланцович громко объявил, что русский революционер, доставивший оружие польским рабочим, хочет обратиться к польским друзьям с приветственным словом.
На мгновенье люди, столпившиеся на панелях, мостовых и у штабелей дров, притихли. Многие вытягивали шеи, проталкиваясь вперед, чтобы лучше разглядеть русского друга-революционера.
И когда он поднялся на штабель дров, вдруг разразились бурные рукоплескания. Бахчанов дружелюбно посмотрел на все четыре стороны и произнес первую приветственную фразу по-польски. Снова замелькали всплескивающие ладони.
Матек, весь напружинившись, зычно крикнул:
— Да здравствует российская революция! Нэх жиэ Ленин!
И опять водопад рукоплесканий, клики "виват", "ура" и "нэх жиэ".
— Верьте, дорогие братья и соратники, — продолжал Бахчанов, — русский рабочий класс героически сражается с самодержавием за вашу свободу, как вы за нашу!
Он напомнил о стойкой и образцовой стачке иваново-вознесенских текстильщиков, о громадном сочувствии рабочих Англии, Франции и Германии, о партии, которой одинаково близки страдания и польских и русских рабочих.
— Я сочту за честь бок о бок с вами сражаться на этой вот баррикаде, если вы только позволите мне, — прибавил он под восторженные клики его новых друзей. К нему потянулись юные, молодые, пожилые, чтобы пожать его руку, поблагодарить, сказать теплое братское слово. Расчувствовавшийся Матек обнял Бахчанова. В первых рядах кто-то запел:
Вся улица подхватила эту прославленную песню борьбы и свободы. Пел Бахчанов, пел во всю свою могучую грудь сыромятник, ему подтягивали трамвайщик Янек, текстильщица Ревекка, женщины, дети. Все вместе одинаково горели искренним желанием схватиться не на жизнь, а на смерть с общим своим врагом, душителем свободы — самодержавием. Все с жаром повторяли воспламеняющие сердца слова припева:
И мало кто обратил внимание на выстрелы, доносившиеся издалека.
— Стреляют. И, кажется, на Всходней, — сказал молодой рабочий, стоявший позади Бахчанова. Еще раз дрогнул воздух от ружейного залпа. Песня стала звучать глуше, постепенно затихая, а треск ружейных выстрелов возрастал. Ланцович отдал распоряжение, и люди заняли свои места за баррикадой и в окнах домов. Женщины увели детей в подворотни. За крышами валил густой дым. Медленно растекаясь, он ложился в провалы улиц и проникал в дома. Ходили слухи, что горят склады пряжи где-то на Колейной. Передавали первые вести: у парка Квеля идет ожесточенная схватка с драгунами. На Полуденной восставшие отбили огнем нападение казаков. У Петроковской повстанцы атаковали солдат и обезоружили их. Баррикадные бои начались в разных частях города.
Вдруг грянул гром. Защитники баррикады подняли головы. Гроза? Кто-то даже перекрестился. Небо было ясное, без единого облачка. Вот что-то просвистело в душном воздухе. Вспыхнуло ослепительно-розоватое пламя, и загремело у самой аптеки. Через секунду сверкнуло и ахнуло над крышей ближайшего дома. Страшный треск послышался за деревянной баррикадой. От разрыва шрапнели вылетели стекла в окнах первого этажа. Мостовая и тротуары быстро опустели. Повстанцы унесли своих раненых товарищей. Когда орудие перестало бить, в конце улицы в облаках пыли заблестели штыки солдат. Под глухой топот наступающих чей-то надтреснутый голос выводил на высоких нотах бессмысленнейший припев казарменной частушки: "Чубарики-чубчики чуб-чуб-чуб…" Пехота в узких колоннах быстро двигалась вдоль улицы по тротуарам, имея впереди себя боевое охранение и дозорных.
Ланцович подал знак. Матек деловито проверил у стрелков затворы, прицелы. Он когда-то отбывал солдатчину. Стрелки располагались в противоположных домах с таким расчетом, чтобы можно было вести огонь вдоль фронта и по флангам наступающих.
Ланцович предложил Бахчанову:
— Подымемся в третий этаж… Посмотрим, много ли их наступает…
Каратели уже не пели. Они шли гуськом вдоль тротуаров, целясь в раскрытые окна верхних и нижних этажей. Мостовая была безлюдна. Только иногда солдаты перебегали с одного тротуара на другой.