После того как солдаты преодолели первую баррикаду, защитники ее старались укрыться в домах или добежать до запасного укрепления. Солдаты гнались за бегущими, некоторых пристреливали, но углубляться во дворы не решались.
У Янека Кшитского не хватило сил покинуть баррикаду. Овладев винтовкой сбитого им солдата, он с яростью действовал ею. В эти минуты он забыл все на свете и видел только врагов, которые погибали от его ударов. Когда в его спину вонзились два штыка, Анеля, видевшая это, с ужасом вскрикнула, точно прокололи ее сердце.
Верзила унтер-офицер повел солдат дальше, к запасной баррикаде. В то время как он пробегал мимо парадной, Анджек схватил его за воротник и с силой вогнал лезвие кухонного ножа в волосатую шею унтера…
В нижнем подвальном помещении Анеля вместе с Ревеккой и фабричным фельдшером оказывали помощь раненым защитникам баррикады.
Во время перевязки раненого рабочего девушки услыхали крики;
— Казаки! Казаки!
Анеля выглянула в окно, и сердце ее замерло. Люди разбегались. Бешеный конский топот, свист, беспорядочная револьверная стрельба сразу дали понять, что случилось. Сквозь баррикаду на соседней улице неожиданно прорвались казаки и теперь неслись во весь опор в тыл защитникам второй баррикады.
Группа монтера, а вместе с ней Бахчанов и еще несколько человек отходили последними. Ланцович был тяжело ранен и потерял сознание. Под градом пуль его успели внести во двор. Враг торопился ворваться в дом раньше, чем защитники его успеют запереть за собой ворота.
Но те успели это сделать. Теперь Матек лежал у "бойницы" — лестничного окна, заставленного толстыми досками, и стрелял в казаков, пытающихся приблизиться к воротам. Иногда на минуту он отлучался, уступая пост товарищу, чтобы подойти к Ланцовичу и посмотреть на его побелевшее лицо или на хлопочущего лекаря. Раза два спрашивал:
— Будет жить?
— Должен, — следовал ответ.
А с Анелей делалось что-то необычное. Теряя одного за другим близких ей людей, она не стонала, не металась, хотя горе разрывало ее сердце. Была сурова, спокойна, ничем не выдавала своего отчаяния. Только лицо стало еще прозрачнее. С мрачной решимостью взяла у Матека револьвер, попросила показать, как с ним обращаться.
Ланцович очнулся. Увидев грустные лица своих боевых друзей, внятно произнес:
— Заклинаю живых… пусть надежд… не теряют…
Матек вытер на своих щеках слезы:
— Не потеряем, милый Людвиг… Наша клятва… Не потеряем… И ты с нами.
— С вами, — прошептал он и закрыл глаза. Когда пятью минутами позже Бахчанов и фельдшер тихонько подошли к нему, лодзинский повстанец уже слал вечным сном…
День кончился. Город окутала вечерняя тьма, местами разбавленная мрачными отблесками пожара. Отдельные успехи усмирителей, давшиеся им с таким трудом, еще не решили судьбу восстания. Разрушив много баррикад, войска прошли несколько улиц насквозь, но дома, занятые повстанцами, продолжали оставаться боевыми опорными пунктами.
Солдаты Колыванского пехотного полка окружили квартал, в трех домах которого засела группа Ланцовича.
Повстанцы отвечали редким огнем. Запас патронов таял… Было опасение, что до утра он может иссякнуть, если не подоспеет выручка из союза трамвайщиков.
Во втором часу ночи из тьмы вынырнул луч прожектора. Он проворно ползал по крышам и, крадучись, спускался с них в черные провалы загадочных улиц, длинным привидением шел вдоль фасадов, заглядывал своим безглазым ликом в темные окна притаившихся квартир.
Бахчанов сидел на верхней площадке забаррикадированной лестницы и, карауля чуткий сон своих товарищей, прислушивался к ночи.
На улице процокали копытами казачьи кони. В квартире простонал Лихтер. Фельдшер ставил ему компрессы на распухшую ногу. Вот прогрохотала ломовая телега: на ней солдаты увозили трупы павших. Где-то внизу закричал полупьяный казак:
— Сдавайся, иначе всех прикончим!
"Удастся ли выполнить остальную часть поручения? — думал Бахчанов. — Не здесь ли придется сложить свою голову? Кто знает? Но к чему мысль о худшем?"
Он вырвал из записной книжки листок и начал писать:
"Дорогой Владимир Ильич!
Пишу Вам как постоянный корреспондент "Пролетария" и как случайный боец одной из лодзинских баррикад — четырехэтажного осажденного дома. На рассвете солдаты начнут его штурмовать. За исход штурма не ручаюсь. По отрывочным сведениям, поступившим к нам, в городе уже до тысячи убитых и раненых, больше всего, конечно, со стороны восставших. Слава им! Дрались, как львы. О сдаче никто и не помышляет. Враг меняет тактику: получив отпор в лобовой атаке, он прибегает к обходам и к блокировке зданий. Очень хотелось бы поделиться с Вами наблюдениями, вынесенными из сегодняшнего боя. Помню, как в Лондоне Вы предлагали нам изучать военное дело не только по книжкам, но и практически, в самой гуще боевых действий народа. Так — вот что хотелось бы отметить. Во-первых…"