В эти дни в порту бастовали рабочие и моряки, а на горизонте виднелись дымившиеся трубы сторожевого крейсера. В таких условиях едва ли можно было использовать обычный морской транспорт для перевозки оружия.
Но Касьян разъяснил: стачечный комитет разрешил команде моторного бота перевезти бочки с купоросом для крестьянских виноградников. Конечно, в тех бочках вовсе не купорос. И боевая группа постаралась заранее погрузить все что следует на моторный бот. Но после ареста механика в стачечном комитете решили не вывозить оружие, а лучше раздать его меньшевистским дружинам самообороны.
— Не сегодня-завтра приступят к этой раздаче — и тогда пиши пропало. Меньшевики ведь ни за что не пустят оружие по его прямому назначению!
— Скверное дело. Может быть, мне постараться убедить товарищей из стачечного комитета?
— Зряшная потеря времени. Тут надо действовать неожиданно, пока дружки моториста Чупурного не очухались. С ним один на один каши не сваришь. Вот если бы привлечь товарища Валюженко, тогда, может, и выйдет толк.
С этим-то человеком Касьян и предложил Бахчанову столковаться. Правда, это не механик, но один из самых надежных подпольщиков, оставшихся на воле.
Касьян дал адрес, и Бахчанов отправился разыскивать "самого надежного товарища". Тот жил на берегу бухты. Когда Бахчанов подошел к хатенке, то услышал звуки гармоники, девичий смех, притопывание, сменившееся веселым хоровым пением:
"Кажется, вечеринка. Не туда попал", — подумал он, но все же толкнул дверь. В сенях ему попался мальчуган с балалайкой.
— Здесь живет Валюженко? — спросил Бахчанов. Мальчуган повернулся к светлице и звонко крикнул:
— Устя! Тебя спрашивают.
В сени не вышла, а легко выбежала раскрасневшаяся и запыхавшаяся от танца девушка лет двадцати, в голубом платье в белых туфельках.
— Вам кого? — спросила она, подымая на него глаза, и радостная улыбка, еще несколько секунд тому назад трепетавшая на ее лице, растаяла.
Бахчанов повторил свой вопрос.
— Валюженко это я, — ответила девушка, посмотрев на его порыжевшую шляпу, которую он в смущении мял в руках.
— Так это вы Валюженко?
— Да. А что?
В ее чистом, доверчивом взгляде Бахчанов прочел непритворное удивление и еще более смутился.
— Значит, не ошибся, — пробормотал он, не желая признаться в том, что предполагал увидеть мужчину. Устя же ему казалось обыкновенной милой украинской дивчиной. "С ней бы хорошо гулять по саду, а не пускаться с нелегальным грузом в море", — подумал он, однако произнес касьяновский пароль.
Тонкие темные брови девушки сошлись к переносью. Она быстро оглянулась и подала знак, понятный только мальчугану. Парнишка сейчас же выбежал на улицу.
— Пройдемте в светлицу, товарищ, — тихо, но приветливо сказала девушка. Он вопросительно посмотрел на дверь:
— У вас, кажется, гости?
— Подруги, — и прибавила извиняющимся тоном: — пришли на мои именины, немножко попели и поплясали.
— А почему же и не повеселиться? Я бы тоже потанцевал, — засмеялся он.
— Правда? — обрадовалась она, но, спохватившись, прибавила: — А я уже натанцевалась. Хватит. Хорошего понемножку, — и небрежным жестом сняла с груди шелковый бант.
В ее словах Бахчанову послышалась какая-то нотка сожаления.
— Да, — сказал он, — вам бы в такой день веселиться, а не ехать.
— Нет, почему же. Я поеду.
В это время открылась дверь, и круглолицая девушка обратилась к Усте:
— А мы тебя ждем, Устенька.
— Иду, иду. Знакомься, Груня: это агроном Иван Сергеевич. За купоросом приехал. Да чего же мы тут стоим?
— И правда. Проходьте в хату. — Груня окинула восхищенным взглядом рослую фигуру "агронома". Тот только подивился Устиной находчивости и прошел в горницу.
Там ему сама именинница торжественно преподнесла на тарелке огромный кусок пирога…
Когда Бахчанов вышел из дому, оранжевое солнце, все в изжелта-золотистых, как раскаленные угли, закатных красках, садилось в пучину моря. А море на всем своем безграничном просторе беспокойно ходило шумными поблескивающими волнами. И пена, слетающая с их гребней, была похожа на вспыхивающие язычки огня.
Устя показалась Бахчанову почти неузнаваемой в неуклюжих мужских сапогах, в клеенчатом пальто.