— Как зажжет мой отец фонарь на маяке, так и поедем, — сказала она, тщетно пряча непокорные локоны под фуражку.
— Кто еще с нами поедет?
— Моторист Чупурной. Он хорошо знает дорогу. Идемте к нему.
Подошли к мазанке. На крылечке сидел бородатый старик и, скрестив босые коричневые ноги, разматывал спутанную сеть.
— Здравствуйте, дедушка. Внук ваш Тимофей Кири лыч дома? — спросила Устя.
Рыбак покосился на Бахчанова.
— На митинг пишов. А ты куда собралась?
— Беда, дедушка. Тля на виноградники напала. Мужички помощи просят. Придется везти им купорос.
— Повезешь, як же, — проворчал рыбак. — Краше б с хлопцями танцювала… Бачишь, яка хмара идэ?
Он кивнул на восточную сторону неба. Там стеной стояла клубящаяся черная туча, и перед ней с криком неслись запоздалые чайки. Устя взглянула на небо и промолчала. Разве помешает дождь?.. И потом — чего бояться? С ней же два таких опытных транспортировщика: этот приезжий и Чупурной. Да вот и он — легок на помине!
— Наш моторист, — сказала она, повеселев.
К мазанке шел широкоплечий молодой матрос с обветренным лицом. Сунув руки в карманы брезентовых брюк, он мрачно смотрел себе под ноги. "Кажется, моряк что надо", — подумал Бахчанов, разглядывая крепкую и ладную фигуру Чупурного. Устя подошла к нему:
— Ну, рулевой, готовься. Едем в море. Вот и товарищ, которого мы ждали.
Чупурной недружелюбно посмотрел на Бахчанова:
— Обождем.
— Как обождем? Время ждать не велит. Заводи мотор и становись к штурвалу.
Чупурной повел богатырскими плечами и сказал Бахчанову с усмешкой:
— С девчонки моряк, як с грака соловей.
Бахчанов нахмурился:
— Сколько же, вы полагаете, нам нужно ждать?
— Часа два-три, а может, и больше.
— Ночью, стало быть, выедем?
— Как погода. А только ночью какое плаванье?
— Днем, значит? На виду у крейсера? Не годится.
Моторист ничего не ответил и медленно прошел в хату. Бахчанов только покачал головой.
— Упрямый Тимофей… — жаловалась Устя. — Упрется, и, как в той песне: ему твердишь — гречка, а он каже — мак.
Бахчанов застегнул пальто. Становилось очень свежо. Ветер крепчал. Он раскачивал верхушку кривого дерева и яростно швырял на прибрежные камни грязную волну с желтоватой пеной. Пестрые краски заката блекли и вскоре совсем погасли. На рее семафорной мачты были подняты сигналы: погода неустойчивая.
— А вот и отец мой вступил в дежурство! — Девушка показала на заблестевший огонек берегового маяка. Огонек этот казался ей особенно милым, теплым, близким еще и потому, что она до мелочей знала ту тесную, но уютную башенку, где вокруг фонаря в причудливых переливах ослепительного света вращались полоски зеркал, привлекая к себе из мрака мириады мушек, бабочек и даже неутомимых пернатых путешественников — перелетных птиц.
Девушка предложила своему спутнику пойти на пристань и там подождать Чупурного:
— Без него все, равно нам не уехать.
Они направились к пристани.
В наступающих сумерках Устя рассмотрела бот, стиснутый парусниками и шлюпками. Девушке казалось, что Бахчанова немного смущает испортившаяся погода.
— Ничего. Мотор у нас сильный. Живо донесет куда надо, — промолвила она ободряюще.
И рассказала, что в прошлый раз вместе с Чупурным удачно провезла в Туапсе боевую дружину. Бахчанов молчал, слушая рассказ девушки рассеянно, может быть оттого, что испытывал сверлящую боль в висках. Ему было не по себе. "Это, вероятно, бессонная и тревожная ночь в поезде дает о себе знать", — думал он. Признаться же в том Усте не решался: чего доброго, из-за него поездку отложат. Пытаясь казаться бодрым, веселым, он сказал что-то смешное, отчего девушка рассмеялась.
Еще через час море с трудом можно было отличить от берега. В наступившей тьме все сливалось. Слышался только неумолчный грохот волн да пронзительный свист ветра. А Чупурной все не шел. Бахчанов сильно продрог. Чтобы согреться, стал энергично ходить. Но ходьба не помогала. Странный нарастающий озноб пробирал его. Хотелось лечь, укрыться с головой и уснуть. Он сам ужаснулся невесть откуда взявшемуся безотчетному желанию отложить поездку до утра. В изнеможении присел на обрубок старой сваи. "Чаю бы горячего… Да где уж тут. На всю дорогу не напьешься… — И вдруг, вспышкой молнии, догадка: — А что, если это приступ малярии, подхваченной в памятную ночь в камышах Риона?" И сразу почему-то отчетливо припомнилась болотистая дорога через густой ольховый лес, заросли папоротника, бамбука, несокрушимый частокол огромных понтийских дубов, неисчислимые рои комаров над стоячей водой, желтые, измученные лихорадкой лица потийцев. "Вот еще выдумал, болеть… — злился он, пряча холодеющие руки в карманы. — Уж если выпало такое, пускай бы хоть ближе к цели, а не в самом начале пути". Устало прикрыл глаза — хоть на минутку забыться. И сквозь прыгающие искры ему представилась снежная равнина; ледяной ветер, как иглами, колет все тело. А дед Чупурного светил Бахчанову в лицо фонарем и бубнил: