Оттого что к утру приступ прошел, а солнце вновь засияло над успокоенными водами, Бахчанов почувствовал себя немного лучше. Пошатываясь от слабости, он вышел на корму, сел на связку канатов и стал смотреть, как в синем просторе моря вспыхивали белые крылья чаек, как вился дымок из труб далекого парохода. Бот шел в виду берега, на котором чудесной панорамой вставали дальние хребты, сверкающие вечным снегом. В знойном блеске солнца взору открывалась узкая полоса побережья с его пышной растительностью.
Под вечер Бахчанов стоял на палубе и угрюмо ждал: повторится приступ малярии или нет? Ночь, однако, прошла спокойно. Все трое по очереди менялись у штурвала. Перед рассветом миновали Псырцху, а в разгаре дня увидели финиковые пальмы Сухума. Подходить близко к берегу не решились и мимо этой части побережья пролетели, как птица.
Затем на берегу развернулся вид горных абхазских пастбищ, а через некоторое время потянулась низина, заросшая падубом и камышом, показались жилища из ивовых прутьев, а также деревянные дома на сваях. Начиналась колхидская равнина, знаменитая тысячелетними болотами, а над ней вскоре поднялись силуэты Очемчир. Здесь и пришвартовались.
На старой водонапорной башне города развевался красный флаг. Не было больше в Очемчирах царских властей. Вымело их, словно пыль в бурю. На берегу расхаживали осанистые абхазцы в плащах из козьих шкур. У некоторых в руках были кремневые ружья или просто окованные палки.
Когда измученный лихорадкой Бахчанов сошел на берег, к нему подошли свои и среди них Васо Шиладзе. В новенькой чохе и красном башлыке, при оружии, он казался весьма представительным. Глаза его радостно заблестели, когда он узнал друга. Как уполномоченный комитета, Васо знал о характере привезенного груза и должен был организовать его охрану. Он сказал Бахчанову, что железнодорожный путь разобран крестьянами, решившими воспрепятствовать переброске карательных войск.
Сразу встал вопрос: как перекинуть транспорт оружия в горы?
Васо успокоительно похлопал Бахчанова по руке:
— Комитет что-нибудь придумает. Знаешь, одна голова размышляет хорошо, а девять вместе — и подавно.
Комитет предложил добираться морем до потийской гавани, оттуда — по судоходному отрезку Риона, а затем долинами и горными тропами. Васо, страстно желавший разделить опасности со старым другом, вызвался возглавить группу конвоиров и просил на то "согласия товарищей. И в комитете решили: ладно, пусть едет, В таком трудном и опасном деле верный друг лучше сотни рук…
С наступлением сумерек бот вышел из очемчирской гавани. Снова за кормой бежала пенистая вода, и снова выхлопы мотора разносились по морскому простору. Воздух заметно мутнел.
— Как видно, сядет туман, — заключил Чупурной. — Но ничего. Не пропадем.
А Васо, оживившись, предлагал:
— Послушай, тамада, не спеть ли нам про омулевую бочку? Понимаешь, скучно быть такими песчинками в морской пустыне.
— Нет, Васок, мне что-то не поется, — морщась, Бахчанов проглотил очередную пилюлю хинина, добытого им в Очемчирах. — А если скучно, развесели нас каким-нибудь рассказом. Например, что интересного встречал на своем пути?
— Невесту встретил.
— Да что ты говоришь! Значит, свадьба? Поздравляю.
— Не торопись. Выслушай сначала. А только поздравишь ли? Вот вопрос.
— Как же это так?
— Познакомился я с одной тихой, скромной девушкой. Маро когда-то вместе со мной работала на нефтеперегонном. Может, она и слышала, какой я был раньше озорник, да потом сама убедилась: парень остепенился. Ну, понравились друг другу, и хоть пуда соли вместе не съели, но, понимаешь, объяснились, что называется, по душам. Ее родители тоже не возражали. Вам, говорят, виднее, а зять, кажется, подходящий. Тут, понимаешь, такая загвоздка приключилась, и сейчас вспомню — в груди защемит. Только это мы стали готовиться к свадьбе, как трах-тара-рах!
— Что же?
— А вот слушай. Как-то сижу у них, пью чай, вдруг вламывается жандармская нечисть. Обыск! Глазам и ушам своим не верю, чтобы в доме моей тишайшей Маро случилось такое. Я-то ведь никак не связывал своей нелегальной деятельности с домом моей невесты. Даже никогда и не заикался о том. И что же ты думаешь? Кидаются барбосы к сундуку с приданым невестушки и тащат оттуда вместе с шалью кипу нашей нелегальной литературы! Гляжу на мою нелегалку и с ужасом и с восхищением. А она, цветок ненаглядный, стоит бледная, с опущенными глазами и только губы покусывает. "Эх, думаю, Маро, Маро, зря ты от меня скрывала. Ведь и я того же поля ягода". Околоточный — к ней: "Ваш сундук?" — "Мой". — "Все ясно. Одевайтесь". Я — к нему: "Не может моя невеста политикой заниматься". Барбос учтиво козыряет: "Господин, мы понимаем ваше волнение. Вы, по-видимому, честный обыватель, чего нельзя сказать про эту особу. Так что прошу вас не волноваться, все идет по закону". Увезли мою Маро в полицейскую часть, а я сижу, понимаешь, точно обухом оглушенный. Будущий мой тесть шепчется с тещей: "Хорошо, хоть пол они не подняли. Там бы еще не то нашли". Спрашиваю: "И ты такой же, как дочь твоя? Нелегальщину хранишь?" Он думает, что я говорю в осуждение, весь трясется от гнева и с вызовом бросает: "Так знай же, вся семья наша такая!" Я, понимаешь, схватываю старика в объятия и кричу ему: "Папаша, дорогой, что же вы молчали?! Вы святые люди! Хвала всей вашей семье!" А он торопит меня: если любишь. Маро, так беги, уезжай отсюда поскорее и подальше. Кто бежал, на того и подумают, а с Маро будет снято подозрение.