Вечером Кадушин явился к Бахчанову.
— Вот, Алексей Степаныч, искомое, — сказал он, покачав на ладонях тяжелую металлическую кругляшку. — Хитрого, как видите, тут ничего нет: капсюль с гремучей ртутью и взрывчатое вещество. Очередь за испытанием.
Бахчанов расцеловал изобретателя.
Было выбрано пустынное ущелье за поселком, и там Кадушин метнул из-за укрытия пробную бомбу. Взрыв получился сильный. Со свистом полетели куски раздробленного гранита, в горах зарокотало грозное эхо.
— Пушка, настоящая пушка! — ликовал сван.
Бахчановская идея оборудовать динамитную мастерскую так захватила Александра Ниловича, что он безоговорочно вызвался сопровождать груз динамита, конфискованного у Шимбебекова.
— Пусть кем угодно считают меня власти, — признавался он Сандро, — но я действую так, как повелевает мне моя совесть. Гуманность не отрицает силу оружия, если это оружие направлено против насильников.
Ему не легко было расставаться со своими цветами и аквариумами. Самые редкие экземпляры из них он поручил заботам Глафиры Васильевны…
Потом Шариф привел двух бойцов из своей сотни. Один из них, Закро Чечкори, все с теми же серебряными ножнами у пояса, низко кланялся. Его товарищ, приземистый длинноволосый человек в шерстяных ноговицах, бросился к Васо с приветственным возгласом.
— Не старые ли друзья встретились? — поинтересовался Шариф, видя, как крестьянин обнялся с бывшим паяльщиком.
— Земляки мы с ним, земляки, — обрадованно твердил Васо, выпуская из объятий гурийца. — Знакомься, тамада, это Гиго Ладошвили — один из лучших моих кунаков. Мы с ним оружейную мастерскую в селе ставили. Передай, земляк, своим там в селении: скоро будем бить врага хорошим огнестрельным оружием, понимаешь, добытым нами при аховых обстоятельствах!
Бахчанов многозначительным жестом остановил чрезмерные излияния словоохотливого приятеля. Но Васо стал горячо оправдываться:
— Кому-кому, а Гиго можно верить как самому себе. Даю тебе честное слово!
— Верю, Васок, верю, — Бахчанов протянул крестьянину руку. — Да, можете, товарищ, порадоваться: нам действительно удалось добыть немного оружия.
Шариф предложил не терять времени и разведать дорогу. Есть сведения, что, кроме казаков, на дорогах рыщет шайка князя Гуриели. Он называет ее отрядом дворянской взаимопомощи. В шайке всякий черносотенный сброд, от помещика Хахадзе до наемного убийцы Гасумова. Ее следует обезвредить совместными усилиями.
Нагнувшись к уху Гиго, Шариф прошептал ему несколько слов. Гиго закивал головой, строго посмотрел на своего молчаливого товарища и стал прощаться. Абесалом провожал их до лесной опушки. Посыльные толковали и спорили о порядке раздела захваченной помещичьей земли. Абесалом слушал, посмеивался.
— Договориться нелегко. Как в лесу деревья неодинаковы, так и вы в своей деревне разные. У тебя сколько баранов? — обращался он к Чечкори. — Сто? У меня же был один, да и того князь Дадиани забрал за недоимки. Наше с Гиго богатство вот в чем! — и сван показывал на свои крепкие жилистые руки. — А сила наша — в дружбе с городскими рабочими. Так учит партия.
— Да разве я против дружбы с городскими? — менял тон Чечкори. — Милости просим. Но Гиго мало, победы над помещиком. Он еще зарится на добро своих соседей, которым судьба послала кой-какой достаток.
— Сытый голодному никогда не поверит, Закро. Тебе, видно, очень хочется, чтобы и при республике народ нищал, как при царе, — возражал Гиго. — Мне же надоело быть вечным твоим должником.
— И не будешь. Правительство должно помочь бедным, — отмахивался Чечкори.
Абесалом в раздумье поглаживал свои длинные усы.
— Легко сказать, побратим, поможет! — сказал он. — Откуда же оно возьмет денег, если не с богатых? По-настоящему народ станет сытым и свободным тогда, когда нами поставленное правительство сделает жизнь такой, где не будет ни малых, ни больших помещиков… Где все станут сытыми и равными. Иначе и правительство не правительство, а тьфу и разотри.
— Верно, говоришь, верно! — торжествовал Гиго. — Мысль о такой жизни, мы храним в сердцах своих как дорогую святыню. Ты же, Закро, ее всячески поносишь.
— Как можно поносить золотую мысль? — пытался оправдаться Чечкори. — Для этого надо быть сумасшедшим. Я же в своем уме и вовсе не против вас, а с вами.
— Да, ты с нами, — сваи хмуро смотрел на шитый шелковыми петушками кисет Чечкори и серебряные ножны, — и до тех пор, пока ты с нами, мы с тобой крепкие кунаки. Но помни: тебе мы должны быть дороже твоих баранов.