Вдруг две пары сильных рук схватили его и опрокинули навзничь.
— Вот и попался! — хрипло сказал кто-то и тяжело навалился на старого гурийца…
В скалистой расщелине, заваленной буреломом, горел костер. Возле него сидели трое: Гуриели, Илтыгаев и Хахадзе-младший. Лицо князя заросло волосами почти до самых глаз, и на нем еще выразительнее проступали черты жестокости и озлобленности, едва прикрытые маской обычного барского высокомерия.
Не лучше выглядел и Хахадзе-младший с опухшим от пьянства лицом. Бывшего пристава Илтыгаева и по одежде и по повадкам трудно было отличить от бандита Гасумова, подошедшего к костру, чтобы поджарить на шомполе куски нарезанной баранины.
Покуривая, Гуриели в раздумье смотрел на прыгающие языки огня. А Хахадзе говорил:
— Я понимаю ваше настроение, князь. Это, конечно, не обстановка для пиршества, — он обвел рукой мрачную расщелину и одичавших стражников, — вы, конечно, все еще жалеете, что не остались в полку Габильха.
— Напротив. Я отнял у этих лифляндских колбасников возможность командовать мною.
В стороне послышались громкие голоса, шум раздвигаемых ветвей.
— Ваше благородие, наши сейчас заарканили двух абреков.
— Веди сюда!
К самому костру вооруженные стражники вытолкнули схваченных гурийцев, избитых и окровавленных.
— Ну, абреки, рассказывайте: куда шли, с какой целью и где стоят ваши кунаки? — обратился к пленникам Илтыгаев и многозначительным тоном добавил: — А не скажете — повесим!
В ответ Гиго только засмеялся. Но глаза его смотрели печально.
По знаку пристава стражники стали делать петлю. Один конец веревки был зацеплен за сук молодого дуба. Глаза Чечкори в страхе забегали. Он засопел, задвигал локтями, стал беспомощно оглядываться. Гиго шепнул ему:
— Молчи.
Чечкори дрожал всем телом, не сводил глаз с дуба и учащенно дышал, Гиго же продолжал тревожно бормотать:
— Молчи. Иначе всех погубишь…
Его услышали и ударили. Нелепая улыбка сбежала с темного лица, изборожденного морщинами.
Стражники подхватили Чечкори под руки. Он закричал. Его силком подтащили к дубу:
— Говори, сколько ваших с оружием в поселке? Куда шел? Где скрываются красные сотни? Не ответишь — умрешь сейчас же!
Только с полминуты крепился Чечкори и больше не выдержал:
— Князь, князь, — закричал он, — взгляни на меня, ты узнаешь, кто я!..
Гуриели повернул голову, презрительно пожал плечами и снова стал беседовать с Хахадзе-младшим.
— Кого ты молишь о пощаде, безумец? — вскинулся Гиго.
Два стражника замахнулись на него обнаженными шашками.
Уже с накинутой на шею петлей Чечкори крикнул:
— Князь, где твой перстень?
Гуриели медленно повернулся и внимательно посмотрел на жалко улыбающегося Чечкори.
— А-а, — сказал он, подходя к своему пленнику, — теперь я узнаю тебя. Ты тот, кому я заплатил своим перстнем за побег.
— Возьми, князь, свой перстень. Он в кисете, — кланялся трясущийся Чечкори.
Мигом был извлечен из его кармана кисет, откуда с табаком выпал золотой перстень.
Гуриели рассмеялся, надел кольцо на палец и, любуясь им, обратился к Хахадзе:
— Вот превратности судьбы!
Гиго плюнул на земляка:
— Так это ты выпустил пса на нашу голову, предатель!
Чечкори с нескрываемой злобой смотрел на Гиго:
— Только тебе, бездомному и проклятому самой судьбой хизану, все равно, что жить, что помирать. А я буду служить моему князю, как служил.
— Слыхали, какие речи? — спросил Гуриели, все еще любуясь своим перстнем.
Хахадзе-младший ногой оттолкнул униженно кланявшегося Чечкори.
— Речь лисы, попавшейся в зубы ягуара!
— Князь, пощади, — Чечкори упал на колени, уловив на темном лице Гуриели выражение колебания, — пощади, а я покажу, куда они везут оружие.
— Какое оружие? Куда везут? — насторожился Гуриели.
Тут Гиго ударил Чечкори головой в подбородок с такой силой, что земляк повалился с прокушенным языком. В следующее мгновение Гиго вырвал из рук зазевавшегося стражника кривую саблю. Когда Чечкори вскочил на ноги, сабля опустилась на его голову. После этого Гиго устремился на своих палачей и стал яростно с ними биться.
Но оружие скоро выпало из его окровавленных пальцев. Израненный, он еще нашел в себе силы отбежать на самый край скалы. Спрыгнуть с нее — значило распрощаться с жизнью, повернуть назад — отдаться в руки своих мучителей.