Драгуны переглянулись.
— Благодарю вас, господа, за усердие, — сказал им Солов. — Грегуар, передайте Зинаиде Стратоновне, что мы с художником на минутку задержимся в галерее.
Один лакей подхватил пальто, шляпу и чемодан Тынеля, другой принял из рук Грегуара лампу.
Солов повел Тынеля через ряд тепло натопленных комнат. В одном месте за раскрытой дверью мелькнул длинный стол. На нем стояли канделябры с зажженными свечами, вазы с фруктами, хрустальные бокалы. Стулья вокруг стола пустовали. Но гости понемногу собирались в гостиной, где уже скрипела кожа мягких кресел, журчали сдержанные голоса и к лепным барельефам потолка тянулись извилистые струйки сигарного дыма.
В галерее топился камин, на стенах висели картины в тяжелых бронзовых рамах. Солов велел лакею поднести к ним лампу. Тынель разглядел несколько полотен, принадлежавших кисти салонных художников.
— Вот сюда, — показал владелец особняка на пустую массивную раму, — мне хотелось бы поместить картину на сюжет сизифова труда.
"Кажется, и работа подвернулась, — подумал Тынель. — Только почему выбран такой безрадостный сюжет?"
Как бы отвечая на этот немой вопрос, Солов сказал, что идея сизифова труда свидетельствует о безнадежности человеческих стремлений во всем: в познании вселенной, в стремлениях к совершенству, бессмертию, к идеальному общественному строю.
— Поэтому ваша картина должна потрясти зрителя и возбудить в нем чувство смирения. И сколько горячих людей, глядя на такую картину, вовремя удержатся от безрассудных поступков!
Тынель испытывал в душе нарастающий протест и не мог согласиться с высказанными пожеланиями Солова.
Солов говорил мягким тоном, но за этой мягкостью скрывалась безоговорочность требований хозяина, покупающего труд.
— Момент на полотне изобразите такой. Могучий и несчастный Сизиф начинает вкатывать чудовищный камень на вершину горы, освещенную солнцем. Пожалуй, даже так: Сизиф вкатил его, камень же с силой низвергается в пропасть, к великому отчаянию измученного человека, наказанного богами.
— Искусство обязано преображать, чтобы звать, — заметил Тынель, — поэтому я бы предпочел другой момент, может быть идущий против традиции и волн богов, зато трактующий о великой созидательной силе человечества, освободившегося наконец от всяких пут гнета и проклятий. Титан вкатил все камни на вершину недоступной горы, он даже начал из них что-то созидать величественное и вот, в минуту передышки, отирая лоб, любуется первыми результатами своего победного и осмысленного труда…
— Нет, нет, здесь уже тенденция. А искусство ее не терпит.
— Оно ею живет, — возразил Тынель. — И потому, позвольте вам заметить, что тенденция тенденции рознь. Я, например, предпочитаю тенденцию, двигающую и просветляющую сознание человека…
На пороге появился Грегуар и доложил:
— Прибыла госпожа Гужон.
Солов нетерпеливо сделал какой-то знак рукой, и толстяк удалился. Нефтепромышленник с раздражением начал критиковать точку зрения Тынеля, нисколько не обратив внимания на новый возглас Грегуара о том, что "прибыли господа Рябушинские".
Солов сказал, что над воплощением идеи Сизифа работают четыре виднейших мастера кисти.
— Вы, если захотите, будете пятым. Чей эскиз в наибольшей степени выразит мою идею, с тем, я буду вести деловой разговор.
Встреча с Соловым навела Тынеля на мысль: писать новую картину большого философского смысла. Каков будет ее сюжет, он еще не знал. Но он думал искать его, однако не в духе, предлагаемом собеседником.
— Идея вашего Сизифа не вызывает у меня никакого энтузиазма, пан Солов. Даже больше того. Я питаю к ней отвращение. Убивать у людей веру в их идеалы, в возможность победы человеческого духа, торжества справедливости и свободы — идея низкая, в особенности в наши прекрасные дни.
— Вы находите наши дни даже прекрасными? — холодно перебил Солов.
— А почему считать их ужасными? — вскипел Тынель. — Только потому, что народ хочет лучшей жизни?
— Лучшей жизни можно желать по-разному, — все тем же отчужденно-холодным тоном продолжал Солов, отойдя от картин. — Просвещенные круги, например, желают того, чтобы Россия избегла тяжкого пути Франции. У них нет основания посылать конституционного царя на эшафот. Они готовы протянуть руку примирения. Государство, утомленное войной и внутренними смутами, нуждается в покое, и все мы, как лояльные граждане, должны бы теперь помочь установлению покоя и порядка. Иными словами, парламентская скамья, а не улица — вот нынешняя арена действия народа-Сизифа…