Рабочие слушали затаив дыхание.
— Но, чтобы вести систематическую борьбу против правительства, мы должны довести революционную организацию, дисциплину и конспиративную технику до высшей степени совершенства, товарищи.
Дальше он объяснял, как это сделать. Оставшуюся часть времени Николай Петрович посвятил разбору составленного им вопросника об условиях труда на фабриках и заводах Невской заставы. Вопросник этот он раздал участникам кружка, настойчиво рекомендуя добывать материал и учиться обобщать его.
А закончилась беседа совершенно неожиданно. Николай Петрович убрал руки в карманы и вдруг спросил:
— А песни революционные вы знаете?
Рабочие, улыбаясь, переглянулись.
Николай Петрович сказал, что каждый участник кружка — в недалеком будущем сам пропагандист, сам вожак в рабочей массе. Придется вести народ на стачки, на демонстрацию, на улицу. Людям надо будет дать возможность излить свои чувства организованно, коллективно, с подъемом. А революционные песни — это тоже оружие. И, дирижируя короткой, сильной рукой, он баском вполголоса затянул:
Иван Васильевич и Шелгунов подхватили:
— Два раза, и не так громко! — Николай Петрович многозначительно кивнул на окно.
Алеша, весь зардевшись, старался запомнить повтор.
Николай Петрович встал со стула и все так же вполголоса продолжал запевать:
Теперь уже припев повторяли все присутствующие.
Пели, взволнованные и словами песни, и тем, что дружно и как-то хорошо выходило.
Последнюю строфу песни пропели с особым запалом:
— Хорошая песня! — вырвалось у разгоряченного Бахчанова. Николай Петрович одобрительно посмотрел на него. И тут-то Бахчанов вдруг все вспомнил. Ба! Ямская, четыре, сосед мастера Агапушкова! Сомнений быть не может: это тот самый человек, который открыл в прошлый раз двери.
Прощался лектор, крепко пожимая каждому руку, как старому другу, мимоходом обмениваясь с рабочими веселыми шутками. Все чувствовали себя непринужденно, весело и собирались было всей гурьбой провожать Николая Петровича.
Он запротестовал:
— Ни в коем случае, товарищи! — И опять напомнил о неуклонном соблюдении конспирации.
Уже в сенях он обратился к Бабушкину и Шелгунову:
— Могу ли я попасть в Гавань более коротким путем?
Те знали, но опасались за Николая Петровича: час поздний, окраинные улицы не безопасны.
— Это ровно ничего не значит, — сказал Николай Петрович. — Я обещал, — значит, я должен быть там.
Тогда Алеша с жаром сказал:
— Николай Петрович, можно мне проводить вас в Гавань? Я знаю самую короткую дорогу.
Николай Петрович с живостью уставился на него.
Алеша принялся без запинки называть переулки, углы, проспекты, линии, скверы, восстанавливая в памяти весь замысловатый путь своих поисков "морского конца" Петербурга.
Бабушкин и другие стали критиковать Алешин маршрут. Они тоже предлагали себя в провожатые. Николай Петрович, засмеявшись, замахал руками:
— Вопрос исчерпан. Я вижу, что мне лучше всего избрать самый дальний путь — конкой, а вам… немедленно же идти отдыхать…
Иван Васильевич что-то шепнул Шелгунову, и тот пробасил:
— Тогда позвольте мне, Николай Петрович, первому на разведку выйти…
Пропагандист посмотрел в кухонное окно:
— Нет уж, Василий Андреевич, и вы, и я, и многие из нас стали приметны… А вот он, — повернулся он к Алеше, — еще нет. Вы знаете, что в таких случаях надо делать, товарищ? — И, не ожидая ответа Алеши, он кратко объяснил порядок выхода на улицу участников нелегального собрания.
Алеша с готовностью направился выполнять поручение.
Улица была чуть освещена. Прохожих почти не было. Но в ближайших воротах торчал дворник в армяке.
Решив на свой манер учесть указания Николая Петровича, Алеша сдвинул фуражку на нос, подогнул колени и, качаясь, побрел по дороге к перекрестку.