Бахчанов остановился. Что случилось? Почему такая таинственность? Неужели Таня имеет какие-нибудь сведения о Бурсаке? Но почему она вошла в такой мрачный двор?
— Погоди, шустрая, — остановил он девочку. — Тебе кто об этом сказал?
— Как кто? Дяденька, — простодушно призналась она, кусая пряник.
Бахчанов насторожился:
— Так ты сперва сказала о тетеньке. Где же правда? И кто дал тебе пряник?
Но девочка, испугавшись, бросилась бежать.
"Ах, вот оно что: засада!"
Привычное ли бесстрашие или просто желание проверить свои предположения заставили его неторопливо подойти к черным подворотням.
Здесь он опустил сундук на снег и с видом человека, сделавшего передышку, обтер лоб; потом покосился на притаившиеся подворотни. И вдруг тревожная мысль: "А что, если и в самом деле там Таня? Ведь бестолковая девчурка точно назвала имена. Может быть, Таня и дала ей пряник?"
В эту минуту где-то в глубине подворотен вспыхнула зажженная спичка. Жалкий свет на мгновение озарил серый снег, кирпичную стену, покрытую изморозью, и проход в узкий двор-колодец, каких множество в петербургских доходных домах.
Спичка погасла; хрустнул снег, и снова темень, настороженная тишина. "Нет, тут Тани не может быть!" — решил он и, взвалив на плечо сундук, быстро перешел на противоположную сторону мостовой. Там светились окна бондарной мастерской. Не задерживаясь возле них, он торопливо направился своей дорогой. Оглянулся еще раз на оставленные им ворота. Ему показалось, что оттуда выскользнули три или четыре тени и пропали. Он пробежал к людному проспекту, вскочил на паровичок. Проехав одну остановку, бросился к Таниной квартире.
На звонок вышла Таня в клеенчатом переднике и с засученными рукавами. По-видимому, девушка только что стирала.
— Вот неожиданность! — смутилась она и вместе с тем обрадовалась.
— Мимоходом забежал на секундочку, чтобы сказать тебе, что переезжаю на новую квартиру.
И он назвал свой адрес.
— Зайдем же к нам!
— Нет, не сейчас, Танюша. Ты не знаешь, как я рад, что застал тебя именно в этот час!
— А что?
Он подумал и в нескольких словах рассказал ей на ухо про случай с девочкой. Таня заволновалась:
— Как же я отпущу тебя? Вдруг они где-нибудь сейчас поджидают тебя?
— Едва ли.
— А если… они сами придут сюда?
Она посмотрела на него испуганно и вопросительно. Он потер в раздумье лоб и пожал плечами. Стоит ли придавать значение? Но в эту минуту он боялся не за себя, а за Таню, за ее спокойствие. "Эх, кажется, зря рассказал ей!" — думал он.
На лестницу вышел отец Тани:
— Что же вы, Алексей Степанович, на холоде? Идемте в квартиру.
— Идем, идем, Алеша, — тянула Таня.
Он прочел в ее глазах мольбу и отказываться не стал.
— …Вся эта история с угрозами Бурсака нисколько не страшит меня, но уж очень раздражает, — признавался Алексей, сидя за столом, за который семья Чайниных пригласила его ужинать.
— Они охотятся за вами, вот что, — встревоженно говорил Танин отец, — и тут мало быть осторожным. Надо бы, пожалуй, сообщить, куда следует.
— Что им сделает полиция? Они сами пользуются ее покровительством.
— Вероятно, они хотят так запугать вас, чтобы вы бежали из Петербурга, — сказала Танина мать.
— Это им не удастся, — и, чтобы успокоить гостеприимных друзей, стал рассказывать про недавнее девичье гаданье, изображая его в смешном виде.
Но, как-то нечаянно бросив взгляд на крайнее окно, он увидел, что поверх занавески к темному мутноватому стеклу прильнуло чье-то лицо, тотчас же исчезнувшее.
"Неужели это только мне показалось?"
Ничего не говоря своим собеседникам, он продолжал поддерживать общий разговор.
И, уже лежа на полу, в каморке одного приятеля, к которому завернул по дороге от Чайниных, размышлял: "За кем слежка? За мной или за Таниной семьей и всеми приходящими в ее квартиру?"
В этих догадках он терялся…
Под Николин день Иван Васильевич сообщил, что в зале Дворянского собрания на углу Большой Итальянской и Михайловской устраивается студенческий бал. Часть вырученных средств пойдет на нужды социал-демократического движения.
— Так непременно приходи! — сказал Иван Васильевич, передавая две контрамарки.
— С Таней можно? — спросил Алеша, покраснев.
— Отчего же? Это даже хорошо. Она за курсистку сойдет…
Стоял тридцатиградусный мороз. На седых от инея улицах пылали костры; вокруг них грелись извозчики и дворники. Изрядно перезябнув в конке, молодые люди добрались к центру города. Стрелки на часах вокзальной башни показывали ровно девять. Давно угас короткий зимний день, но кругом было светло и бело. После сумрака заставы Невский проспект, весь в рекламных огнях, казался богато убранной рождественской елкой. В огромном теплом зале с белой мраморной колоннадой было еще светлее и праздничнее.