— С тебя сейчас работничек, что с грака соловей, — ворчал он. — Ну да ладно. Отхвораешь — отработаешь…
Алеша был благодарен своим товарищам по работе. Они поддержали его, помогли, и он стал понемногу поправляться…
Тяжелым сновидением прошел конец зимы. Весеннее тепло еще не наступило, хотя был март и солнце день ото дня светило ярче и дольше. Пришлось ждать три недели, прежде чем все начало петь о приближении настоящей, не календарной весны. Запев ее слышался в торопливых ручьях, журчащих в полдень из-под грязных сугробов мокрого снега, в неимоверном галдеже воробьев, густо облепивших голые ветви городских деревьев, в ожесточенном шарканье дворницких метел.
И этот предвесенний запев отозвался в Алешиной душе. С неудержимой силой его вновь потянуло к любимой. Шел и думал: она, конечно, будет не одна, а с косеньким Сережей. Вероятно, оба они заторопятся на концерт. Но он, Алеша, не засидится, он только спросит о здоровье и уйдет. Зато так, быть может, восстановится мир, пусть холодный, но все же мир…
Таня была одна-одинешенька. Увидев Алексея, обрадовалась. Без слов они кинулись друг другу в объятия и замерли, взволнованные и счастливые. Таня рассказала, что все эти дни она хворала, ни на какие концерты не ходила, а Сережа Лузалков навещать ее не осмеливался. Алексей почувствовал себя виноватым, несправедливым, хотя Таня нисколько не винила его. Она обезоружила его своей кротостью и даже нашла для него оправдание.
— Я ведь знаю: ты приходил, когда у меня была высокая температура. Но мама не пустила тебя, чтобы ты тоже не мог подхватить инфлуэнцу. Маме я всегда говорила, какой ты добрый. Впрочем, ее это не удивляет. Она о тебе самого лучшего мнения.
Краска смущения покрыла его щеки. Целуя Танины пальцы, исколотые иголками и булавками, он не смел поднять на нее глаза и только бормотал:
— Тебе все это приснилось, Танюша. Я совсем к тебе не приходил, у меня было очень плохое настроение.
— Нет, нет, пожалуйста, не оправдывайся. Мама уже обо всем мне рассказала. Ведь она так любит тебя. Знаешь, она даже как-то сказала, что ты ей чем-то напоминаешь нашего Варфоломея.
— Мне следует поклониться в ноги твоей маме. Золотое у нее сердце.
Примирение с Таней прибавило ему сил и бодрости. Смутные надежды на лучшее будущее вновь окрылили его.
Шагая на завод, Алеша часто приостанавливался и со смутным волнением глядел на взбухший ноздреватый лед Невы, продырявленный синими полыньями и местами залитый озерами мутной воды. А однажды в солнечное, по-настоящему теплое весеннее утро, возвращаясь с ночной смены, он застал возле своего дома бывшего товарища по кружку, Савелия. — Здорово, Бахчанов! А я жду тебя.
— Какая новость?
— Зайдем в дом — узнаешь.
Вошли в комнату, и Савелий с таинственной предосторожностью прикрыл дверь.
— Привет тебе от "Союза борьбы", — и, посмеиваясь, он выложил перед изумленным Алексеем пачку беленьких и синеньких листовок. — Я действую по поручению нашей учительницы Надежды Константиновны. Просит все это распространить и у вас в цехах.
— Стало быть, есть порох в пороховницах?
— А ты как думал? Тут, брат, получается по пословице: одно зернышко — целую горсть дает.
Бахчанов пробегал глазами текст и улыбался.
— Эх, бить меня надо, Савелушка! Я-то ведь уж думал, что у нас совсем швах!..
Потом учительница сообщила ему о предстоящей встрече у него на квартире с одним социал-демократом.
— Ваш будущий лектор, — пояснила она.
Этим лектором, к удовольствию Алеши, оказался Глеб Промыслов, с которым он уже имел случай познакомиться.
В назначенный день в комнате Бахчанова собралось человек десять рабочих. На столе, "для декорации", стояла дюжина пустых пивных бутылок. Промыслов явился на занятие с гитарой. С полчаса, для отвода глаз соседей, гости перекидывались в карты, а сам руководитель беззаботно "трынкал" на гитаре, распевая: