"Приехал!" Человек горько усмехнулся. Разве можно назвать поездкой многонедельные мытарства, которые пришлось испытать ему во время побега из ссылки?
Впрочем, все это уже осталось далеко позади. Теперь надо иметь в виду новые трудности и, быть может, более сложные опасности. Ему хотелось верить, что с ними справиться будет много легче; ведь за эти годы он окреп, возмужал, закалился, приобрел некоторый опыт и окончательно посвятил свою жизнь рабочему движению.
Сейчас Бахчанова заботило одно: как наладить утерянные связи с друзьями-единомышленниками?
Еще в ссылке он узнал, что Иван Васильевич на воле; но где, в каком месте необъятной страны, — неизвестно. При разобщенности социал-демократических организаций трудно было разыскать соратника, жившего нелегально, да еще под чужим именем.
Оставалась надежда на адреса, полученные от красноярских нелегалов.
И вдруг, о счастье! На явочной квартире в Казани Бахчанов узнает, что в Пскове проживает, в числе поднадзорных, товарищ, высланный из Петербурга за участие в "Союзе борьбы". Этот товарищ имеет явочную квартиру, связан с иногородними социал-демократами и… Да чего тут думать! Скорей, скорей в Псков.
В Нижнем, на вокзале, Бахчанов повстречался с одним из участников "Союза борьбы", с питерским товарищем Савелием.
— Ты какими судьбами здесь? — обрадованно спросил Бахчанов.
— Да так вот… Сослан был в Яренск, а теперь возвращаюсь к родным на поправку в деревню. Со мной попутчик до Нижнего, товарищ Радин.
Бахчанов впервые слышал эту фамилию. Савелий пояснил:
— Леонид Петрович Радин — один из талантливых учеников нашего знаменитого химика Менделеева, народоволец, ставший затем социал-демократом. Он тоже отбывал ссылку в Яренске. До Нижнего мы ехали вместе, а теперь вот разъедемся. Но если ты ничего не слыхал о Радине, так слышал его песню:
— Ну как же! — воскликнул Бахчанов. — Это одна из самых любимых.
— А знаешь ли, что эта песня написана им в одиночной камере Таганской тюрьмы? Он сочинил не только текст, но и боевой мотив…
И Савелий рассказал, что Радин был арестован года четыре тому назад с деятелями только что организованного московского "Рабочего союза". Отсидев год в одиночке, Радин полубольным был сослан в Вятскую губернию в город Яренск, где окончательно потерял здоровье.
Убедившись в том, что Радин уже более не страшен самодержавным порядкам, царские власти "милостиво" разрешили ему переехать в Ялту.
И вот в душном накуренном зале третьего класса, в ожидании поезда, сидел на продавленной корзине человек в черном пальто, с желтым и худым лицом, как бы утонувшим в громадной черной бороде с проседью.
Бахчанов снял перед этим человеком шапку и поклонился ему:
— Низкий поклон вам, Леонид Петрович, за вашу мужественную песню!
Радин поднял на говорившего печальные глаза, когда-то сверкавшие огнем молодости и энергии, и тоже снял шапку.
До второго звонка они немного поговорили, прежде чем расстаться. Сейчас Радин больше толковал о теплом море, о благоуханном воздухе юга. Спрашивал Бахчанова: не бывал ли он в тех краях? Чувствовалось, что больной старается поддержать в себе очень скользкую надежду если не на исцеление, так хоть на некоторое отдаление неизбежного конца. Бахчанов не рассеивал этих иллюзий.
Но смерть уже шла по пятам славного солдата революции и, как потом выяснилось, настигла его у самой Ялты…
Дорога от Нижнего показалась бы Бахчанову мучительно долгой, если бы не картины природы, овеянной животворным дыханием весны.
Из окна поезда видно было, как на могучем волжском просторе дыбятся отколовшиеся ледовые плиты, как медленно они поворачиваются по течению реки, громоздятся друг на друга и, сверкая на солнце, плывут белыми медлительными караванами. Дальние леса уже скинули с себя зимние одежды и теперь стояли черной обнаженной стеной. Только в безлюдных полях еще лежали островки пожелтевшего снега, насквозь промоченного водой, да в низинах бежали резвые ручейки. Мимо мелькали серые деревушки, черные огороды, колодезные журавли. Проселочные дороги были залиты нескончаемыми синеватыми лужами. И сколько раз в этом непроходимом разливе встречались телеги с убогой поклажей, за которыми тащились усталые этапники в рваных зипунах и густо облепленных грязью лаптях. Понурые конвоиры в мокрых солдатских шинелях плелись вслед за всеми, держа как попало на плечах винтовки.