— Нет, ей-богу, послушай меня. Тебе бы на крайний случай лечь в больницу. Хочешь, скажу Сиделке? Она добрая, упросит сестру, а то и доктора.
— С какой стати? Ведь я здоров.
— Ой, не говори. Стоит только поглядеть на тебя: лицо осунулось, щеки словно желтком вымазаны, глаза блестят, будто огонь в тебе, а рука как из холодной воды вынута. Верная примета — хворобе приглянулся.
Бахчанов все с той же усталой улыбкой покачал головой.
— Нет, нет, мой добрый Исаич. Тебе все это кажется. А насчет ночлега не волнуйся. Сыщу. Ты же, брат, поправляйся. Еще встретимся, посидим у самовара — старое помянем…
После этого свидания Бахчанов вновь бродил по сырым неприветливым улицам и набережным. В густых сумерках призрачно белела река. Она все еще шуршала своими поредевшими ледовыми караванами, как будто бы через весь мрак города безостановочно проходила исполинская рать, выступившая на битву с неведомым врагом.
Бахчанов передрог, но продолжал идти, чтобы согреться, уйти от неотступных мыслей о Тане, возбуждающих в нем сейчас только острое чувство обиды и раздражения. Однако где же ночевать? Легальный Водометов оказался таким же бездомным, как и он сам, нелегальный "господин Старообрядцев". Делать нечего. Пришлось забраться в другую дешевую гостиницу.
На рассвете Бахчанов проснулся от озноба. "Черт побери, опять протекают сапоги", — подумал он и завернулся с головой в одеяло. Но лихорадка трясла до самого утра. Он встал, попробовал ходить, — трудно, тянуло к постели. Куда идти? За окном все та же дождливая муть…
Когда поздно утром у него попросили паспорт для прописки, он отдал. "Деваться некуда, а имя Архипа Старообрядцева им ничего не скажет".
В полдень явилась уборщица, пожилая женщина с усталым морщинистым лицом.
Он все еще лежал. Глаза закрыты, зубы стиснуты, губы запеклись от жара.
— Ах ты господи! — засуетилась она. — Я позову кого-нибудь…
Он встрепенулся. Открыл помутневшие глаза:
— Не надо. Это пройдет…
— Может, сказать кому из ваших знакомых? — участливо спросила женщина. И, так как он молчал, она повторила вопрос.
— Нет у меня… тут… никого. И… это хорошо, — ответил он и снова закрыл глаза.
Тогда она принесла ему воды. О, какой вкусной, целительной показалась эта вода!
— Как… вас зовут? — спросил он с усилием.
— Федотовна.
Он едва различал ее. Комната была вся в дыму. И дым этот, очевидно, имел вес. Он давил на голову, на раскинутые руки.
— Спасибо вам, Федотовна…
Он хотел еще что-то сказать, но не хватило сил. Замер. А мозг горел. Мерещились образы: отца, жестянщика Кудлахова, рыжебородого Промыслова, знакомых якутов…
Женщина наклонилась над ним. Послушала его учащенное дыхание и, тихо ступая, вышла. Потом вернулась, поставила возле больного стакан горячего чаю и снова вышла.
Бахчанов открыл глаза и сквозь редеющий желтый туман увидел силуэт незнакомого мужчины. "Доктор? Кто его позвал?"
Неизвестный, странно согнувшись, издали смотрел на Бахчанова.
— Что вы тут стоите? — грубо спросил Бахчанов.
Неизвестный повернулся и медленно вышел. Бахчанов бессильно проводил его глазами и снова впал в забытье.
Но через некоторое время он вновь почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. С усилием поднял отяжелевшие веки. В желтом тумане отчетливо виднелась согнутая фигура человека, сидящего на стуле.
Бахчанова это начинало раздражать.
— Кто вы такой?
Фарфорово-неподвижные глаза приблизились к Бахчанову. Неизвестный кашлянул и подвинул под собой стул.
— Кваков. Ваш сосед. Не могу ли быть чем-нибудь вам полезен?
Скрипучий голос, чуть насмешливый тон насторожили Бахчанова. Огромным усилием толкнув подушку себе под спину, он попытался сесть. Неизвестный помог ему.
— Я не врач, но думаю, что вам, господин Старообрядцев, лучше всего поможет оподельдок. Современная панацея от всех зол. Поразительно. Вот возьмите эту бутылочку. Вижу-с во взгляде вашем просветленность необыкновенную. Это к лучшему. Полдня, много-много день — и все как рукой снимет. Знаю. Сам болел. Петербургский климатус. Ничего не поделаешь.
— Позовите… Федотовну! — сказал Бахчанов и раздраженно помахал рукой, как бы разгоняя желтый туман, плавающий в комнате.
— Ну уж нет. Чтоб эта грязнуха растирала вам грудь! Надо расстегнуть воротник… Нет, не сами, не сами, а я…
Проклятый туман! Бахчанов зло тер глаза, силился стряхнуть с себя болезненную скованность. А холодные, скользкие пальцы Квакова неприятно закопошились у него под подбородком. Бахчанов вздрогнул, но вера в лекарство заставила его побороть чувство гадливости.