— Это наша машина. И не вздумайте сотворить глупость какую.
Сказал и пошел в дом. А ребята стояли как вкопанные. Если бы немец оглянулся, он увидел бы, как они побледнели, как в их расширенных глазах застыли одновременно испуг, удивление и радость отчего-то, чего они и сами еще не осознали.
Через день немцы уехали.
Рассказал Яшка об этом случае, посмотрел гордо на своих слушателей — вот, мол, какое происшествие было. И не с кем-нибудь, а с ним самим, сам видел, сам участник!
— Ну, а дальше? — спросил Григорьев.
— Уехали, — развел Яшка руками. — Уехали — и все.
— И ты решил, что это был наш?
— А что? Может, даже и офицер наш…
— Фантазер ты, Яшка, — отмахнулся Григорьев.
Разгорелся спор, стали строить разные догадки — кто могли быть эти немцы.
А поезд все шел и шел, колеса постукивали, вагон скрипел, и бежали мимо открытых дверей оголенные березки, ветлы, черные хаты редких деревень.
На другой день, проснувшись, Яшка увидел, как и вчера, спины лейтенанта и Петровича — они оба стояли, опершись о перекладину, и о чем-то разговаривали. Оказалось, Петровичу так и не удалось ничего разузнать о своих: поезд через его местность прошел на рассвете, на ближайшей от его села станции он даже не остановился. Петрович смотрел на сожженные деревни, вздыхал:
— Все спалил…
Лейтенант его успокаивал:
— Это возле дороги, а там, может, и не тронул. Вон Яков говорит же, что их Васильевку почти не зацепила война: наши обошли, а немцы драпанули и не успели ничего разрушить.
— Дай-то бог… — отвечал Петрович.
День прошел незаметно, солнце быстро перевалило на другую сторону поезда. Длинная тень от вагонов бежала по кювету, по откосам, и, как всегда, вечер на всех навевал какое-то грустное настроение. Каждый искал, чем бы заняться, но никому не хотелось ни разговаривать, ни читать. И все обычно молчали, о чем-то думали.
По подсчетам лейтенанта поезд в Киев должен прийти ночью, поэтому он сказал Яшке, чтобы тот ложился спать и ни о чем не думал. Если что изменится, он его разбудит. Но ночь прошла, а Яшку никто не разбудил.
— Проехали Киев? — спросил он утром, еле продрав глаза.
— Давно, — отозвался Петрович. — Может, до самого Львова довезем тебя. Спи!
Но спать не хотелось. Яшка сполз с нар и встал рядом с Петровичем.
— Яка ж величезна наша держава! — проговорил Петрович. — Сколько едем — и все нет конца ей. Даже не верится, шо немец до Волги дошел. Поездом уже который день едем, а то ж с боями туда да обратно… Далеко пустили…
ЗЕЛЕНЫЙ ВЕЩМЕШОК
На каждой узловой станции лейтенант выпрыгивал из теплушки и бежал к коменданту. И всякий раз, возвращаясь, говорил Яшке: «Пока тебе везет — едем дальше».
В Луцке лейтенант задержался у коменданта дольше обычного. А когда вернулся, взглянул на своего «пассажира» как-то особенно, и Яшка понял, что предстоит расставанье.
— Да, Яков, дальше наши пути расходятся: ты на Львов, а мы на Ковель, — сказал лейтенант. — Но ничего, не горюй: я договорился с комендантом — он поможет тебе добраться до Львова. Тут уж совсем близко, пешком можно дойти — каких-нибудь километров двести, не больше.
Не нашелся Яшка что сказать: ему хотелось поблагодарить за то, что подвезли так далеко, и было очень тоскливо оттого, что приходится уходить от них. Все эти чувства теснились в его душе, и он не знал, как быть. Говорить обо всем — очень много, он не умел. Яшка взглянул на лейтенанта, на Самбекова, на Григорьева, который привел его в теплушку, — они стояли вокруг него молча, — и на Яшкины глаза сами собой навернулись слезы. Яшка хотел спрятать их, улыбнулся, но от этого слезы почему-то выкатились наружу, словно им стало тесно, и покатились по щекам. Яшка отвернулся, вытер рукавом глаза.
— Не горюй! — сказал лейтенант и похлопал его по плечу. — Будь солдатом!
— Да… я… ничего… — проговорил Яшка, сердясь на себя за слабость.
— Григорьев, у нас, кажется, есть лишний вещмешок? Тащи его сюда.
Григорьев нырнул под нары, достал вещевой мешок. Лейтенант положил в него две банки консервов, буханку хлеба, протянул Яшке.
— Зачем? Не надо, — стал тот отказываться.
— Бери, бери! Пригодится.
Петрович достал три больших куска сахара и тоже сунул в вещмешок.
— Кипятку где-нибудь попьешь.
Григорьев раскрыл вещмешок, вложил туда аккуратно книгу.
— От скуки почитаешь. Интересная книжка. Привет братухе передавай.
Растроганный такой заботой, Яшка только улыбался да смахивал украдкой совсем некстати наплывавшие слезы.