В экономии шум, гам. Солдаты снуют туда-сюда. Одни маршируют — ать-два, ать-два, другие нестройными рядами идут куда-то, подсмеиваются над марширующими. Непонятное какое-то войско: госпиталь — не госпиталь, военные занятия проводят. А шинели кой у кого внакидку: один рукав надет, другой — пустой, рука под шинелью на привязи. На многих бинты белеют.
Подошел Яшка к солдату, стоявшему у ворот в одиночестве, спросил:
— Дядя, это госпиталь здесь?
— Нет…
Солдат курил, опершись на палку, смотрел вдоль улицы. На Яшку он даже не взглянул. Не по себе стало Яшке от такого невнимания, а еще больше оттого, что это не госпиталь. Напрасно, значит, он пришел сюда.
Яшка хотел тут же повернуть обратно, но что-то удержало его. Потоптавшись и посмотрев за компанию с солдатом вдоль улицы — чтобы хоть как-то расположить его к себе, — Яшка с трудом выдавил:
— А вы из Львова?..
Никакого ответа: казалось, солдат не слышал. Рассердился Яшка на себя: «И чего бояться? Съест он, что ли?.. Надо было громче спросить». Откашлялся и только хотел было заговорить снова, как солдат ответил:
— Нет…
«Во!.. Он, оказывается, замедленного действия! — Яшка обиделся на солдата и потому в душе издевался над ним: — Пружинка у него, видать, не сразу срабатывает. Других слов не знает, что ли? Заладил: «нет» да «нет». И шинель на нем какая-то мятая, и соломинки прилипли к шапке, и сапоги начищены небрежно, пятнами — гуталином мазал где густо, где пусто. Дремучий какой-то…»
Пока Яшка рассматривал солдата и думал, как ему быть, тот вдруг оттаял и добавил:
— Из Вологды я, — и, прихрамывая, опираясь на палку, заковылял во двор. В глубине двора сооружен четырехугольник из скамеек, в центре вкопанное до половины ржавое ведро. На шесте фанерка: «Место для курения». Солдат бросил окурок в ведро, присел на скамейку.
— Иди, посидим дак… — Он смахнул что-то невидимое со скамьи, хлопнул по ней ладонью, приглашая: — Земляков ищешь?
— Брата, — Яшка обрадовался разговору, поспешил объяснить все: — Во Львове он лежал. А госпиталь перевели куда-то… Сказали — сюда.
— Нет, это не госпиталь.
— А почему в бинтах?
— Раненые, дак вот и в бинтах. Выздоравливающие потому… Может, и здесь твой брат. Из разных госпиталей сюда направляют. Фамилия как его?
— Воробьев.
Пожилой, медлительный солдат вдруг встрепенулся, удивленно взглянул на Яшку, взглянул как-то недружелюбно, но сказать ничего не успел: отвлек появившийся из-за угла дома юркий белобрысый солдатик. Шинель расхлыстана, пилотка на макушке, безбровый, он воровато оглянулся по сторонам, подмигнул и юркнул в дверь.
— Погодь, — остановил его Яшкин собеседник. — Наработал дак?..
— А тебе какое дело? — выглянул тот из двери. — В колхозе я и до войны наработался, а сейчас я военный, притом — раненый. Понял? Есть две дырки под носом и посапывай. Понял?
— Понял дак… — проворчал пожилой, — Брат вот к Воробьеву, — кивнул он в сторону Яшки и отвернулся, недовольный.
— К Воробью брательник? — удивился белобрысый, дурашливо раскрыв глаза и рот, и, не выходя из дверей, поманил Яшку: — Топай сюда, он дома.
Побежал Яшка, не помня себя от радости. Бежит, а сам не верит — неужто нашел брата? Сердце колотится, дышать даже мешает. Схватил белобрысый Яшку за плечи, втиснул из сеней в комнату, прокричал:
— Эй, Воробей! Ты что же не встречаешь — тебя братуха ищет.
С трудом рассмотрел Яшка в полумраке большую, без перегородок, комнату: на средине печь с широкой кирпичной трубой, уходящей в потолок, вдоль стен на полу соломенные постели, подбитые снаружи досками, чтобы солома не растаскивалась. Пол чисто вымыт — пахнет сырыми досками. От волнения не сразу увидел, как из-за печи вразвалку вышел рыжий парень, одетый в просторный немецкий маскировочный халат. В зеленых и коричневых разводах, пятнистый, будто пантера, парень зарычал на белобрысого:
— Чего каркаешь, спать людям не даешь?
— Так вот же братушка твой, не узнал? — юлил белобрысый, а сам щупал Яшкин вещмешок. — И гостинчик принес, баночки какие-то, похоже — тушеночка. А?
Рванул в сторону вещмешок Яшка, попятился: нет, не Андрей то…
— Да ты подожди, толком говори, — рыжий вышел на середину комнаты, расставил ноги в широких шароварах. — В чем дело?
— А что, разве ошибочка вышла? — заглянул Яшке в лицо белобрысый. — Ну, ничего, садись. Доставай шамовку. А то тут задавили пшеном да кукурузным хлебом. Мама, наверное, что-то испекла? — Он приложился носом к вещмешку, потянул воздух и, зажмурившись от удовольствия, пошел навстречу рыжему: — Ей-богу, тушенка!