— А, ты голодовку объявляешь? Правильно, протестуй. Ты запомни одну вещь; пока не докажут, что ты виноват, ты считаешься правым. Протестуй. А я не буду обострять своих отношений с начальством, лаской тоже можно кой-чего добиться, — и он принялся есть. — А баланда ничего… Или я перенервничал и проголодался?
Рыжий съел весь суп, побросал в котелок ложки, завалился на спину.
— Так ты понял, что делать с этой штукой? Ну, а если продашь, сам знаешь…
По Яшкиной спине пробежали мурашки, выбросить из кармана пистолет он не решился. Будь что будет… Отнесет он его в уборную, бросит, и знать никто ничего не будет. Пусть…
Вскоре дверь снова открыли и позвали:
— Воробьев!
Вскочил Яшка и кинулся к выходу, рыжий — тоже, в дверях столкнулись, посмотрели друг на друга. Солдат, открывший дверь, кивнул рыжему:
— Воробьев!..
Яшка остался один. И с еще большей силой тоска накатилась, схватила за горло, дышать тяжело стало, плакать хочется. Упал на солому, зарылся в нее лицом, не выдержал — заплакал. И не услышал, как дверь открылась, как позвали его. Пока за плечо не тронули.
— Вставай, пойдем.
Вскочил Яшка, глаза вытер кулаком, пошел вслед за солдатом. Провели его через коридор, и он оказался в какой-то канцелярии с полевыми телефонами. За столом сидел тот самый офицер с повязкой на рукаве. Увидел заплаканные Яшкины глаза, сказал:
— Плакать-то зачем? Не надо! Рассказывай, откуда ты.
Рассказал ему Яшка все — кто он и откуда и как в эту экономию попал. Письмо Андреево показал. Прочитал его офицер, вернул.
— Нет у нас твоего брата. Один только Воробьев имеется. Но ты с ним уже познакомился, — офицер как-то по-хорошему, по-дружески улыбнулся. — Давай уезжай-ка, браток, домой.
Улыбнулся и Яшка в ответ, не верится, что его отпускают.
— Иди, иди, — подтвердил офицер. — Ты свободен.
Выбежал Яшка на улицу и первым делом за своим вещмешком к Бляхину. Прибежал, а тот сидит во дворе, курит задумчиво. Увидел Яшку, обрадовался чему-то.
— Не брат, стало быть, Воробьев тебе? А я думал, вот он, Воробьев, а оно вот как… Не брат дак оказался… Ну и хорошо, что не брат. — Он затянулся, помолчал. — Во дела-то какие. Сколько веревочка ни вейся… Недаром поговаривали, что он эсэсовец дак.
— Как эсэсовец? — удивился Яшка. — Он же русский!
— И что? «СС» — самострел. Сам себя ранил дак. Проговорился по пьянке дружку своему, вот слушок и пополз. Не верили: кто ж о себе такое расскажет — за такое расстрел дак. А, пожалуй, верно — эсэсовец.
Не стал Яшка долго засиживаться с Бляхиным, не нарваться бы еще на какую беду. Взял мешок — и прочь.
Вышел за сады в поле, на душе стало совсем легко, и все, что случилось, осталось где-то далеко-далеко, будто в тумане, будто во сне. Жаворонки поют, солнышко в прозрачных лужицах сверкает. Хорошо!
Сунул руку в карман и остановился: «штуку»-то забыл оставить! Достал, расстегнул кобуру, положил на ладонь пистолетик. Черненький, ласковый, как птичка, лежит он на ладони, поблескивает, а по телу у Яшки какая-то истома разливается: пистолет-то настоящий! Рукоятка ребристая, как подметка на новых детских галошах. Все маленькое и все настоящее.
Отнести? Нет, жалко! Такая вещь в руки попала!.. Хочется Яшке оставить пистолет себе, рассуждает: «Пригодится… А рыжий — где он меня найдет? Ищи-свищи ветра в поле. Мне же оружие такое очень кстати. Может, бандеровец встретится, я его… — Яшка вытягивает руку, закрывает глаз и нажимает на спусковой крючок… Сейчас выстрелит. Но спусковой крючок во что-то уперся, и пистолет не выстрелил. — На предохранителе, — догадался Яшка. — Ну и хорошо, пусть будет пока на предохранителе». Он вложил пистолетик в кобуру, сунул его на самое дно в вещмешок, запел:
Возвратился вечером Яшка к знакомой старушке на ночлег, рассказал ей о своем приключении все, о пистолете только утаил. Рассказывал, думал — она удивится, но старуха ничему не удивилась.
— И-и, милый, людей каких только на свете нет! — пропела она и пошла готовить «вечерю».
— Бабушка, а что такое мародер? — спросил Яшка.
— Разве не понятно тебе? — отозвалась она. — Вор — вот он и есть мародер. А то еще спекулянтки — так те чистые мародерки.
«Нет, — думает Яшка, — майор не так говорил. Он сказал: вор, бандит и мародер…»
ДЕД КАРПО
За окном испуганно залаяла собака, загремела цепью, но тут же осеклась, тявкнула раза два неуверенно и умолкла. Видать, впотьмах не узнала кого-то из своих и теперь принялась ластиться, виновато и радостно повизгивая. Послышался мужской голос: