— Не признал, дурачок… Э-э!.. Ну ладно, ладно… Успокойся. Ну-ну! Лапы-то ведь грязные? Испачкаешь…
Сам не зная почему, Яшка вдруг встрепенулся, окинул глазами свой вещмешок, шапку — все ли на месте, под рукой, словно собирался бежать. В сенях послышались шаги, и кто-то стал шарить по двери, ища скобу. Яшка напряженно смотрел на дверь, и ему хотелось, чтобы она не открылась. Но дверь распахнулась, и в комнату вошел военный. Увидев офицера, Яшка сразу успокоился.
А тот в расстегнутой шинели, в просторной, с большим козырьком фуражке скользнул маленькими, спрятанными в глубоких впадинах глазками по Яшке, низенький, быстрый, будто на пружинах, обернулся вокруг себя несколько раз, бросил небрежно в угол вещмешок, крикнул:
— Хозяйка! Оксана Григорьевна, гостей принимай!
Оксана Григорьевна выбежала из кухни.
— Ты? Опять идешь?..
— Я! — бодро сказал лейтенант. Он сунул большие пальцы под ремень и так и остался стоять, картинно подбоченясь и раскрылатив полы шинели.
— Опять идешь за пополнением?
— Так точно: за пополнением!
— Боже мой! Когда же ты перестанешь водить их?
— Скоро, мать! Думаю, это будет последняя маршевая рота. Да и та вряд ли успеет попасть на фронт — события развиваются бурно и стремительно. Еще один бросок, и Гитлеру капут! Добьем фашистского зверя в его собственной берлоге.
— Дай-то бог, — перекрестилась Оксана Григорьевна. — Может, и мой сыночек объявится. С начала войны так и нет никаких вестей, как в воду канул. Ведь не может же так, шоб совсем неизвестно, где пропал? — спросила она, заглядывая лейтенанту в глаза.
Лейтенант вытащил руки из-за спины, перестал улыбаться. Поправил зачем-то фуражку, взглянул на Яшку, словно тот мешал ему сказать правду, и, вздохнув, положил руку на плечо старушке.
— В такой войне все может быть, особенно в первые годы, когда мы отступали. Но вы пока не беспокойтесь. Вы знаете, сколько людей мы освобождаем? Массу! И гражданских, и военных, и русских, и французов — и кого только нет. А сколько еще по ту сторону ждет нас? А может, ваш сын и не погиб и не в плену, а где-то выполняет секретное задание. И это может быть. После войны все выяснится, уже немного ждать осталось.
— После войны? Мне уж и не верится, шо будет такое время — после войны.
— Будет. — И он быстро оглянулся по сторонам, спросил: — А где же Галинка?
— К матери ушла. Наверное, там заночует. Она ж на два двора: то у матери, то тут, у бабушки, — Оксана Григорьевна смахнула с глаз навернувшиеся слезы, поправила передник. — Так шо, Петр Андреевич, лазню надо готовить?
— Да, баньку бы истопить неплохо, — лейтенант хлопнул ладонями и потер ими с удовольствием. Потом схватил вещмешок и положил его на стол, быстро развязал, достал пачку печенья, плитку шоколада. — Это Галинке гостинец. Шоколад, правда, трофейный, но ничего, есть можно. А это вам, Оксана Григорьевна, — и вытащил сверток, перевязанный бумажной веревкой. Развязывать не стал — потянул, веревка лопнула, порвалась сразу в нескольких местах. Развернул бумагу, бросил на стол перед старушкой теплую вязаную кофту. — Тоже трофейная.
— Немецкая?
— Нет. Нам чужого добра не надо, своего хватает. Немецкий обоз захватили с награбленным барахлом. Новая, вот тут даже этикетка — киевская фабрика. Ну как? Подойдет?
— Спасибо. Дорогая уж очень. Это на молодую…
— Молодая и так хороша, ее молодость украсит и согреет. Верно? — лейтенант впервые обратился к Яшке.
Яшка усмехнулся, пожал плечами.
— Ты чей будешь? Звать тебя как?
— Яшка.
— Яков. У дядюшки Якова товару для всякого, — продекламировал лейтенант, затягивая вещмешок. — Так, что ли?
— Не знаю…
— Ну как же? Я до войны кончал школу и то кое-что помню.
— Госпиталь ищет он. Брат у него там раненый лежит, — пояснила старушка.
Опустил руки на вещмешок лейтенант, обласкал Яшку долгим грустным взглядом:
— Найдешь разве… Или у тебя адрес есть?
— Сначала был. А теперь нет. Говорят, в Ковель переехал.
Оксана Григорьевна встрепенулась, сказала:
— Что же это я? Пойду воду греть.
— Я вам помогу, — засуетился и лейтенант.
— Помогать там нечего. Дрова есть. Сами тут приготовьтесь. Белье и все такое… И ты, хлопче, тоже.
Обрадовался Яшка, что и его не забывают, приподнялся, словно ему надо было что-то делать. Но делать было нечего, и он, смущенный, снова опустился на табуретку.