— За что же спасибо? — удивилась старуха. — Если б они накормили досыта…
— «Накормили»! — передразнил ее мужчина. — А то подумала, почему такая война прокатилась в один конец и в другой, такая разруха, голод, можно сказать, а эпидемий — ни тебе тифа, ни холеры, ни чумы какой-нибудь не было? Почему? А ведь они, эти эпидемии, как чуть человек отощал, так и пошли косить народ. Первым делом вошь наседает, а потом и все прочее. А?
— Что правда, то правда, эпидемиев не было, — согласилась старушка. — В царскую войну, помню, не то так другое приключится…
— Вот то-то! А ты «накормить»! Накормить всех — где набраться, война еще не кончена. А от заразы надо народ спасать, потому, если она заведется, покосит людей побольше, чем война, чем голодуха.
— Что правда, то правда, — вздохнула старушка.
Яшке понравился мужчина — здорово растолковал. Случись ему идти в санпропускник, наверное, под стать той старухе ворчал бы и возмущался. А теперь будет знать, что к чему.
Вскользь затронутый разговор о еде напомнил Яшке, что он уже давно не ел. Сразу вдруг засосало под ложечкой, вкусно запахло хлебом. Неудобно было располагаться тут с едой, но посмотрел вокруг — кто хотел, все ели без стеснения. Достал и он банку, приставил нож, ударил сверху кулаком, пробил жесть. Шибануло в нос тушенкой, глотнул слюну, улыбнулся от удовольствия. Шварк, шварк… — обрезал крышку по кругу до половины, отвернул осторожно, чтобы не поранить пальцы, поставил возле ноги на пол. Потом откромсал скибку хлеба и, доставая вилкой кусочки мяса, принялся есть. Хорошо ему: хлеб, консервы, а главное — нож: тут тебе и вилка и ложка. Жаль, из понимающих никто не смотрит. Одна девчонка таращит глаза. Да что она смыслит? Ей бы куклу.
— Мам, есть хочется… — проговорила девчонка.
— Молчи, глупая. Стыдно так…
— Есть хочется…
Яшка перестал жевать. Вовсе не на нож, а на хлеб глядела девочка голодными глазенками. И тогда Яшка подцепил на вилку сколько мог мяса из банки, положил его на хлеб, подал ей. Та схватила и тут же стала есть, не спуская с Яшки своих больших черных глаз.
— Глупая… Спасибо хоть скажи дяде.
— Спасибо, — прошептала девочка.
Отрезал Яшка еще скибку, намазал тушенкой, протянул матери.
— Не надо, — сказала та быстро. — Разве всех накормите? Вам не останется…
— Берите, банка большая, — стукнул Яшка вилкой по банке. — Хватит и мне.
— Ну, спасибо.
Угостил Яшка людей и будто сам богаче стал. Почувствовал себя сразу взрослым и сильным. И то, что его называли на «вы», тоже было приятно, хоть и очень непривычно.
— Вы далеко едете? — спросила женщина.
— В Ковель приехал. Брат раненый в госпитале лежит.
— Виделись?
— Нет. Только приехал. Еще госпиталь надо найти. А вы?
— Домой пробираемся. Немцы в Германию угоняли, а по дороге я заболела. Они и выбросили меня в кювет. Люди подобрали, выходили.
— И девочку? — удивился Яшка.
— Нет. Дочку я себе недавно нашла, — сказала она, заглядывая ребенку в глаза. — Папка и мамка у нее погибли.
— Их фашисты застлелили и хату спалили, — сказала девочка.
— Все знает, — вздохнула женщина и продолжала: — Вот я и взяла ее себе, будет мне дочкой.
— А ты — мама.
— А я мама. Верно, доченька.
Поговорили. И стало после этого как-то уютнее. Подложил Яшка под голову котомку, свернулся калачиком, быстро уснул.
И приснился Яшке сон. Даже и не сон вовсе, а просто явственно привиделось, как они с матерью ходили за хлебом.
Холодной, вьюжной зимой разбудила она его на рассвете. Вещи были собраны и увязаны еще с вечера. Из харчей они смогли взять только несколько вареных свеколин да картошку. Хлеба не было совсем.
Андрей оставался дома, его брать в дорогу нельзя: немцы таких, уже взрослых парней, вылавливали и угоняли либо на постройку дорог, либо еще куда-нибудь, а то и в самую Германию. Наши уже крепко поколачивали немцев под Сталинградом, и потому немцы были особенно злые.
— Вставай, сыночек…
Как не хотелось Яшке вставать, все же поднялся быстро, оделся. Поверх шапки мать повязала его своим платком. Он вертел головой — стыдно и неудобно, но мать настояла на своем:
— Никто тебя не увидит… Да и не перед кем совеститься, кому ты нужен? У каждого свое горе. К тому же, пока развиднеется, мы будем уже вон где…
Ледяной ветер обхватил ноги, забрался снизу под пальто, в рукава. Яшка вздрогнул, пробежался, пообвык немного, и вроде ничего. Поскрипывал снег под ногами, под полозьями санок. Шаг за шагом — скрылся дом, потом улица, а потом и Васильевка растаяла в предутреннем мареве. Когда рассвело, они были уже далеко в поле. И вдруг увидел Яшка, как на большую дорогу со всех концов стекаются черные цепочки людей. Голод поднял их с мест, и идут они из городов, с рудников, с заводских поселков; кто тащит за собой санки, кто несет на спине свои пожитки, и все идут в деревню за хлебом. Сколько ж нужно деревень, сколько хлеба надо запасти, чтобы хоть один раз накормить всех?