Целый день бродил Яшка по городу, искал уже не комендатуру, а госпиталь. Не нашел. Присел на скамейку в больничном садике, доел остатки консервов, банку забросил в кусты. Вещмешок сразу отощал. Удивился Яшка, как быстро тают продукты. Пока его кормили добрые люди, казалось, сумка никогда не опустеет, и о еде он не беспокоился. Но вот прошло два дня, и все быстро подобралось. Однако для беспокойства пока не было причин: у него еще лежат под подкладкой нетронутыми денежки, собранные матерью ему на дорогу.
Вечером Яшка вернулся в барак, думал рассказать знакомой женщине о своих неудачах, но ее уже не было. Не было и старухи и того мужчины, который накануне отчитал ее за санпропускник. Кругом сидели и лежали уже другие люди. Яшкино место было тоже занято.
«ПАВЕЛ БРУЛЛЕ»
Третий день живет Яшка в городе, третий день шатается по улицам и окраинам — ищет госпиталь. Нет нигде такого, и никто не знает, был ли он здесь. В комендатуре, которую Яшка все-таки разыскал, тоже ничего определенного не могли сказать. Разговор там был короткий: нет — и все. Не поверил Яшка, думал, отмахнулись от него, рыскал сям по госпиталям, заводил разговоры с ранеными — ничего не добился.
Вещмешок совсем опустел. Лежали в нем только книга да в черной кобуре пистолет. И носил теперь Яшка свой мешок не через плечо, а под мышкой. От неудачи и голода хотелось завыть, да пользы от этого никакой. Что делать дальше — не знает. Возвращаться домой ни с чем не хочется…
Поплелся на рынок. «Куплю хлеба, наемся, а там видно будет — то ли домой, то ли еще куда…» — решил он.
Рынок встретил Яшку оглушительным гамом пестрой толпы. На развалинах дома, на куче битого кирпича толпились люди, заглядывали друг через дружку, высматривали что-то интересное. Одни тут же отходили, а другие прилипали надолго. Слышались выкрики, смех. Направился Яшка в самую гущу и увидел фанерный ящик, на котором сидел краснолицый парень в вылинявшей гимнастерке, заправленной в военные брюки. Культя левой ноги, закрытая подвернутой штаниной, торчала в сторону. Тут же, прислоненные к здоровой ноге, стояли два костыля.
— Давай навались, у кого деньги завелись! — прокричал парень и бросил на ящик колоду карт. — Кто смел — тот два съел! Трус в карты не играет! Красные выигрывают, черные проигрывают! Ну, кто?
Парень обвел глазами собравшихся.
— Кто желает счастья испытать, пр-рашу к нашему шалашу!
Из толпы пробрался одноглазый мужичонка, тоненьким голоском пропищал:
— Эх, была не была! Где наша не пропадала! — бросил на ящик десятку.
Толпа образовала круг, раздались подбадривающие голоса.
Парень взял карты, быстро бросил влево-вправо, проговорил спокойно:
— Твоя. Забирай.
— Ага! — оживился одноглазый. — Еще на десятку!
— Твоя. Забирай.
— Ага! Нас не проведешь! Еще на десятку!
— Моя.
Кругом засмеялись. Одноглазый скис, подергал бровями и решительно выбросил десятку.
— Еще раз!
— Твоя.
— Ага! Я вас понял! — торжествуя, закричал он. — На сотню! — Одноглазый вошел в азарт.
Все ахнули. А парень спокойно сказал:
— Деньги на кон.
— И ты!
На фанеру вылетели две сотенные. Круг сомкнулся теснее, разговоры прекратились. На этот раз безногий бросал карты медленно.
— Твои!
— Вот так-то! — одноглазый сгреб деньги и скрылся в толпе.
— Следующий! — проговорил безногий, собирая карты.
Возле Яшки стоял паренек в ремесленной форме. Разгоряченный увиденным, он вытащил десятку:
— Давай!
Повторилась та же история, что и с одноглазым. Но когда подошел момент сделать большую ставку, паренек заколебался. И тут откуда ни возьмись вынырнул одноглазый, оттолкнул Яшку, проговорил:
— Ставь, дружок! Сколько есть — ставь на все! Верный выигрыш! И вот моя сотня! Принимай в компанию. Ну?
Ремесленник полез в карман, вытащил две десятки, красную тридцатку, несколько бумажек по рублю и хлебную карточку.
— Ставь карточку, — подбадривали окружающие.
Но ремесленник сунул карточку в карман, а деньги положил на ящик.
— Давай.
Инвалид стал медленно раскладывать карты. Ремесленник склонился, напряженно следя за руками безногого и за картами. И вдруг: