— Спасибо.
Усатый от радости даже подпрыгнул:
— Ты смотри! Уже обучили. «Спасибо» знает!
Хотел признаться Яшка, что он русский, да не успел: к солдатам подошли три польских офицера — в четырехугольных фуражках-конфедератках и расстегнутых нараспашку желто-зеленых шинелях.
— День добжий, панове! — поприветствовали они солдат.
Те ответили им кто по-польски, кто по-украински, кто по-русски. Последним ответил разведчик:
— Привет, славяне. Только мы не папы.
— Пшепрашем, товарищ. «Пан» — то по-русски будет, как то сказать, господин, — стал объяснять поляк. — Мы еще не привычне… 3 плену идем, — офицер поискал кого-то глазами и, увидев сержанта, спросил: — Карты ниц — нема, дорогу посмотреть?
— Трофейная у меня.
— Вшицко едно.
Сержант достал карту, и все уткнулись в нее, а потом заспорили. Сержант говорил, что этот городок, эта станция, где они сейчас находятся, называется Драйзикмюле, а поляк утверждал, что это — Дравский Млын.
— Я так и знал, что мы не туда идем. Какой дурак послал бы нас в тыл? — проговорил разведчик и раскачивающейся, независимой походкой отошел в сторону.
— Нет, то есть правда, — вмешался в разговор другой поляк. — Дравский Млын — по-польскому, Драйзикмюле — по-германскому. Як то герман захватил польску землю, то стал называ Драйзикмюле. То есть карта немецкая. Познань тутей называ Позэн…
— Вот, оказывается, в чем дело! — протянул усатый. — Тут до войны польская граница проходила. А эта станция, похоже, была пограничной.
— Так, товарищ, так! — подтвердил поляк. — Тут граница была.
Пока солдаты и поляки уточняли, где проходила польско-германская граница, подошли старшина и лейтенант.
Молодой, высокий, в новеньком обмундировании, лейтенант поскрипывал тугими ремнями. Плоская планшетка на длинных ремешках, как у летчиков, свисала почти до колен. Планшетка мешала ему шагать, и он то и дело отбрасывал ее назад.
На старшине офицерское обмундирование вылинявшее, а сапоги запыленные. С низким околышем фуражка сидела на нем неуклюже, не по-военному была приплюснута к широкой голове. Лихо козырнув, старшина обратился к одному поляку и сказал ему что-то на польском языке так быстро, что Яшка не разобрал ни одного слова. Услышав родную речь, поляки оживились, стали говорить, обращаясь то к старшине, то к лейтенанту.
Узнав, что они хотят идти на Познань, лейтенант сказал, что туда не пройти: Познань пока не освобождена, там немцы сидят в окружении. Он посоветовал им обратиться к польскому коменданту и рассказал, как его найти. Поляки обрадовались, узнав о коменданте, поблагодарили лейтенанта и ушли.
Старшина построил солдат в две шеренги, скомандовал «смирно» и хотел доложить лейтенанту. Но тот, махнув рукой, проговорил: «вольно». Подойдя поближе к солдатам, он стал объяснять, зачем они сюда пришли.
— Здесь не тыл, как некоторые думают, а фронт. Воюем, правда, мы главным образом по ночам. В окрестных лесах бродят разбитые части немцев, некоторые прорываются из Познаньского котла. Днем они отсиживаются, прячутся, а ночью стремятся прорваться к фронту и через фронт — на запад. Наша задача охранять станцию, обезвреживать эти группы, брать в плен или уничтожать, если оказывают сопротивление. — Лейтенант ходил вдоль шеренги, склонив голову. И вдруг остановился, посмотрел на солдат строго: — Поэтому дисциплина здесь фронтовая. Отдыхаем днем, ночью воюем. Сегодня отдыхать не придется — уже вечереет. Вчера бой начался сразу с заходом солнца, на станцию вышла большая группа гитлеровцев, и бой шел до утра. Вопросы будут?
— Ясно, — вразнобой отвезли солдаты.
— Тебе все понятно, разведчик?
— Понятно, товарищ лейтенант.
— А раз понятно, — он повернулся к старшине, — за мной шагом марш, — сказал и пошел прочь. Но никто даже с места не стронулся, пока старшина не скомандовал:
— Налево! Шагом марш!
Подняв пыль сапогами, солдаты устремились вслед за лейтенантом.
А по шоссе все шли и шли, грохотали гусеницами тапки, тягачи, тупорылые американские грузовики с решетками на фарах. Они тащили за собой пушки, минометы, кухни; обочиной бесконечным потоком торопились на запад пешие солдаты.
Неожиданно кто-то прокричал:
— Воздух! Ложись!
Ударили зенитки, и небо покрылось черными хлопьями разрывов.
— Ложись! — короткая, как выстрел, взметнулась команда.
Яшка бросился на землю, прилип к ней. Сквозь гул самолетов и вой бомб услышал голос регулировщицы:
— Давай, давай проезжай! Тащишься, как дохлый, не на базаре!..