Вслед за этим раздался взрыв, взвизгнули осколки, а потом опять взрыв… Упругой воздушной волной Яшку приподняло и перевернуло. Он попытался встать и не смог. В ушах звенело, будто кто по голове бревном ударил. Перед глазами плыли разноцветные шары, такие, как когда-то он надувал через соломинку. Шары увеличивались до невероятных размеров и исчезали. Тошнило…
Кто-то тронул Яшку, крикнул:
— Эй, сюда! Мальчишку ранило!
«Раненый, — обрадовался Яшка, — не убитый…»
Он открыл глаза и как в тумане увидел над собой военного. Военный улыбнулся, спросил:
— Как дела? — И тут же по-немецки: — Wie geht ts?
Яшка собрался с силами, пожаловался:
— В голове звенит…
— О, да это русский! — удивился военный. — Из лагерей, наверное, домой спешил и на тебе, чуть не погиб. Ничего, парень, крепись, жить будешь! — Он помог Яшке подняться, ощупал: — По-моему, не ранен? А?
Не знал Яшка, что сказать, не мог сообразить, что с ним случилось.
— Нет, не ранен, — заключил военный, — Малость контузило. Но это пройдет. Посиди отдохни, — и военный быстро куда-то ушел.
ДЛИННЫЕ ВЫВЕСКИ
Посидел Яшка, отошел малость. Огляделся. Вокруг все так же, как и было. Та же регулировщица флажками указывала машинам дорогу и то улыбалась водителям, то покрикивала на них.
С трудом поднялся Яшка, поплелся обочиной дороги, сам не зная куда. Идет, смотрит по сторонам да головой потряхивает — звон хочет стряхнуть. Уши будто ватой заложило: гудки машин и голоса людей глухо как-то слышатся.
Постепенно звон то ли прекратился, то ли Яшка привык к нему, — а только не стал он его замечать. А может, просто отвлекся: кругом творилось необычное. В кюветах валялись кверху колесами повозки, машины, барахло разное — ведра, кастрюли, тряпки, ящики из-под всяких предметов: картонные, фанерные, железные — блестящие и ржавые, четырехугольные и круглые. Крепкие, зеленые — из-под снарядов — лежали целыми штабелями. Но больше всего Яшку поразило обилие вспоротых подушек на дороге. Белые перья запутались в траве, в кустах и даже висели на деревьях. Местами они лежали большими кучами, испачканные в грязи, примятые ногами. Пух носился в воздухе, будто цвела тополиная роща.
Навстречу Яшке шли бесконечным потоком оборванные, исхудалые, в немыслимых одеждах люди, освобожденные из лагерей. Если бы Яшка, кроме немецкого, знал еще с полдесятка иностранных языков, все равно было бы мало, чтобы понять речь всех этих людей.
Вспугнутые фронтом с насиженных мест, возвращались домой и немцы. Их сразу можно было отличить от всех других: растерянные, жалкие, они виновато озирались по сторонам, услужливо уступали дорогу, жались к самой кромке. Их никто не трогал, разве что какой солдат-озорник подойдет к тележке, с напускной суровостью спросит:
— Ну что, господа фрицы, дрожите? А когда ваши на нашей земле резвились, вы небось радовались?
— Нихт ферштее… Нихт ферштее… — залопочет кто-нибудь в ответ.
— Не ферштекаешь! — расхохочется солдат добродушно: — Ладно, иди. Мы ведь не фашисты! — махнет рукой и пойдет своей дорогой.
Яшка стоит и смотрит на немецкую семью — на старика, на двух женщин, на девчонку — и думает про войну, про немцев. До сих пор он видел их только в военной форме, с оружием — надменных, беспощадных, а они, оказывается, и вот какие… Люди… Обыкновенные люди…
Поплелся Яшка дальше и чувствует, что жалко ему становится немцев.
Не заметил, как и город начался. Только когда увидел большие серые дома, очнулся от своих думок, стал рассматривать улицу, читать уцелевшие вывески. Прямо перед ним на кронштейнах, вбитых в стену, большие буквы, как вензеля: «Bier», а внизу — для наглядности пивная кружка с шапкой белой пены. Напротив таким же манером пристроен к стене прозрачный, будто из хрусталя, сапожок и поверх окон, прямо по стене надпись: «Schuhmacherei». А потом пошли «Buchbinderei», «Brotbäckerei», «Delikatessenhandlung».
— Ух ты, какое слово длинное! — удивился Яшка, но перевести не смог. Понял только, о каких-то деликатесах речь идет, и сразу представил себе разные вкусные вещи — пирожное, конфеты. Проглотил слюну, заглянул внутрь — никаких деликатесов не оказалось. Полки пустые, витрины разбиты.
Идет дальше, оглядывается: город совсем пустой, даже солдаты в нем как-то теряются — мало их, и поэтому стук каблуков слышен издалека. Пройдут — и снова на улице пусто. Оглянется Яшка, посмотрит вдоль рядов серых громадин — ни души. Жутко.
Видит: «Warenhaus» — универмаг. В витринах красивые манекены улыбаются, дверь широкая — настежь. Вошел. А внутри как после погрома: товар на полу валяется, вещи разные будто нарочно переворошены. Все перемешано, перемято, перебито, перетоптано.